— Кстати, о времени, — вмешался Эрнан. — До окончания программы у нас остается всего несколько минут. Последняя глава вашей книги носит интригующее название «Чего не сказал Эйнштейн». Простите за столь предсказуемый вопрос, но чего же все-таки он не сказал?
Пока гость программы поражал слушателей своей ученостью, я улучил момент и раскрыл свой экземпляр книжки на последней главе, которую отметил листком-закладкой. На беду, профессор сидел в кресле рядом со мной и тотчас же прочитал мой комментарий на желтой бумажке: «Интеллектуальное рукоблудство».
Меня охватил ужас. Профессор смотрел на меня сначала с недоверием, потом с едва сдерживаемой яростью. Пусть сейчас я и выступал в иной роли, но понял, что эта запись, предназначавшаяся только для меня, может стоить мне места сценариста на студии.
Случилось так, что эта дурацкая записочка заставила профессора отойти от накатанного сценария.
— Конечно, никто не возьмется за несколько минут изложить то, о чем умолчал Эйнштейн, но я полагаю, что у моего коллеги-журналиста имеется на сей счет собственное мнение.
Он меня подловил. Теперь я был вынужден импровизировать, чтобы не оказаться в дураках перед многотысячной аудиторией. Я не имел ни малейшего представления о том, что мог Эйнштейн оставить на дне чернильницы.
Мне стоило немалого труда разобраться даже в том, что было изложено в его книгах, однако я предпочел броситься напролом, рассуждая вслух:
— Ну что же, теперь, когда мы имеем возможность взглянуть на исследования Эйнштейна с некоторого расстояния, создается впечатление, что чего-то здесь недостает. Он начал формулировать свою теорию относительности в тысяча девятьсот пятом году, а в двадцать первом получил Нобелевскую премию, однако вовсе не за эту теорию, сделавшую его знаменитым…
— Что ж, вполне логично, — авторитарным тоном перебил меня профессор. — Ведь даже сам Нобелевский комитет не мог постичь суть относительности. Эти люди боялись вручить премию за теорию, которая впоследствии могла оказаться ошибочной. Поскольку никто не сомневался в том, что Эйнштейн — гений, ему дали Нобеля за исследование более прикладного характера — «За объяснение закона фотоэлектрического эффекта».[3]
— Я собирался сказать вот о чем. Между девятьсот пятым и двадцать первым годами, будучи относительно молодым человеком, Эйнштейн совершил невероятные открытия, по сравнению с которыми — вот что странно — все его достижения за последующие тридцать четыре года жизни выглядят не столь впечатляюще.
Я сконструировал эту фразу, воспользовавшись хронологическими данными из книги, автор которой сидел рядом и просто кипел от гнева.
— Так, значит, молодой человек, и квантовая статистика Бозе — Эйнштейна, и единая теория поля — это для вас сущие пустяки! — заявил он.
— Как явствует из самого названия, упомянутые вами статистические данные он опубликовал совместно с молодым индийским физиком, который их и обсчитал.[4] А единая теория поля так и осталась несбыточной мечтой. — Я защищался из последних сил. — Эйнштейну до конца жизни не удалось привести к общему знаменателю все известные на тот момент физические явления.
По мрачному взгляду Эрнана я догадался, что вышел за рамки дозволенного. А вот Хуанхо Боннин явно намеревался на последних минутах передачи выставить меня полным дебилом.
— Итак, этот господин, которого мне, к сожалению, не представили, утверждает, что величайший гений современной науки попусту растратил вторую половину своей жизни! — произнес наш гость. — Эйнштейн опубликовал расчеты, ему не принадлежавшие, и безуспешно пытался сформулировать некую теорию. Правильно я вас понимаю?
— Нет, неправильно. Моя гипотеза такова: в это время Эйнштейн совершил еще ряд первостепенных открытий, но по каким-то причинам не сделал их достоянием гласности, — отозвался я, хорошо понимая, что уладить дело миром не представляется возможным.
— Ну и что же это были за причины? — саркастически поинтересовался профессор. — Всем ведь известно, что Эйнштейн обожал находиться в центре внимания.
— Справедливо. Однако при этом он знал, что его формула Е = mс² породила атомную бомбу. Это могло сделаться достаточно веской причиной для замалчивания других открытий, к которым человечество было еще не готово. Вот почему, быть может, Эйнштейн унес в могилу свой «последний ответ».
Из-за стекла радиорубки Иветта снова показала мне ножницы. На сей раз указание предназначалось для меня. И уже через несколько мгновений прозвучал сигнал об окончании часа, отведенного для нашей радиопередачи. Как только время истекло, автор «Относительно ясного Эйнштейна» порывисто вскочил из-за стола. Профессор был явно вне себя от злости. Какой-то заштатный журналистишка к концу программы похитил у него центральную роль, принадлежавшую ему по праву!
Эрнан отправился следом за профессором.
Тот уже твердым шагом покидал студию, однако на ходу успел бросить мне грозную фразу:
— Мы еще поговорим.
Эксперимент с моим участием в программе завершился самым плачевным образом. Меня утешало только то, что я выступал в прямом эфире не по своей прихоти. Как бы то ни было, я понимал, что скандал разразится и расплачиваться за все последствия предстоит именно мне.
Ветер на улице был не по-майски холодный и резкий. Уже собираясь оседлать свою «веспу», я увидел, как отворилась дверь нашей редакции. Охранник обращался явно ко мне, размахивая какой-то бумажкой. Подозревая, что несчастьям моим конца не предвидится, я поплелся в его сторону, ожидая упреков даже от этого скромного служителя.
К моему удивлению, охранник ограничился тем, что протянул мне конверт и пояснил:
— Пока шла передача, какой-то радиослушатель доставил это для вас.
Я с удивлением принял из рук в руки маленький конвертик и увидел, что на нем действительно проставлена моя фамилия.
— Он что-нибудь передал на словах?
— По правде говоря, я никого не видел. Конверт я нашел на стойке для посетителей, когда вернулся из уборной.
Охранник поспешил вернуться в здание. Там зазвонил телефон.
«Очередной радиослушатель», — подумал я, заводя мотор.
Чтобы получше рассмотреть конверт, я поднес его к передней фаре и снова прочел свою фамилию, написанную в традициях старинной каллиграфии. На обратной стороне обнаружилась надпись, от которой мне стало не по себе:
По-видимому, послание это было доставлено человеком, недостаточно знавшим физику: ведь вместо буквы m (масса) в формуле стояла a. Я вспомнил, что подключился к заговору лишь в последние пятнадцать минут, и меня поразила быстрота, с которой неведомый слушатель успел доставить эту глупость на радио.
Охваченный любопытством, я распечатал конверт в свете фары моей «веспы» — тарахтение ее мотора, должно быть, раздражало жителей соседних домов.
Внутри оказалась старая почтовая открытка. Я наклонился, чтобы повнимательнее ее рассмотреть. Изображение цветное, панорама городка Кадакéс, что само по себе удивительно. Я перевернул открытку. На обратной стороне тем же каллиграфическим почерком был выведен какой-то адрес, дата и время. Чуть ниже — одна-единственная фраза, без подписи:
«Последний ответ действительно существует».
3Лето гения
Говорят, время переменяет ход вещей, однако на самом деле переменить его способен только ты.
До полудня субботы я не вылезал из постели, всю ночь смотрел ранние фильмы Джима Джармуша,[6] пытаясь позабыть о том, что случилось в «Сети». Ураганные ветры содрали с города грязное покрывало, впервые за неделю небо избавилось от облаков.
Освободив от книг и бумажек поверхность стола в гостиной, я с чашечкой кофе в руке снова принялся изучать конверт, который кто-то доставил для меня в радиостудию. Пристальнейшим образом разглядев формулу E = ас² на оборотной стороне, я вынул из конверта открытку с видом Кадакеса и перечитал адрес и дату, проставленные над загадочной фразой.
Воскресенье, то есть завтра, в тринадцать тридцать. Неужели какой-нибудь радиолюбитель приглашает меня пообедать в свой загородный дом?
Раздумывая над этим вопросом, я отложил открытку в сторону, а конверт собрался выкинуть — и тут из него выскользнула бумажка, которую я сначала не приметил. Я подобрал ее с пола.
Это оказался автобусный билет, оформленный на завтра:
Отправление (Барселона): 10.30
Прибытие (Кадакес): 13.15
Отправление (Кадакес): 17.00
Прибытие (Барселона): 19.45
Адресант, отправивший мне столь лаконичное приглашение, позаботился даже о покупке билета туда и обратно, стоимостью в сорок два евро тридцать центов. Это было проявлением необычайного доверия. Что же заставило этого субъекта предположить, что я готов потерять полноценный выходной ради того, чтобы нанести визит незнакомцу?
Судя по временнóму промежутку между прибытием и отправлением автобуса, речь шла об обеде и, возможно, о десерте, но в какой же компании?
Я убрал открытку и билет в ящик стола. Затем отправил порцию зерен в кофеварку «Nespresso» — решил заварить еще один большой кофе, а тосты приправил оливковым маслом и щепоткой соли. Свой скромный завтрак я доставил на расчищенный стол. На нем оставался только ноутбук, с которого я каждое утро считывал свежие новости. Вот только в этот субботний полдень меня больше интересовало загадочное послание. Я любопытства ради набрал в Google слова «Эйнштейн» и «Кадакес», кликнул на третью из открывшихся строчек и увидел статью под названием «Старое обаяние Кадакеса»:
В этом маленьком рыбачьем поселке на Коста-Брава в двадцатые годы останавливались виднейшие художники и интеллектуалы той эпохи. Старожилы Кадакеса до сих пор вспоминают о визитах Пикассо, Гарсиа Лорки, Бунюэля и Уолта Диснея, да и многих других знаменитостей — в те времена, когда слово «Кадакес» являлось синонимом шикарного отдыха и духа приключений.