— Нуу, чаво… сто девяносто пять.
— Сто девяносто, беру килограмм.
Старик подумал, губами пошлепав и рукой махнул:
— Эх! Ладно-ть! Бери служивый. Абы кто — не уступил бы, а те и задарма б отдал, но самому че-то кушать надь.
Мужчина обрадовался, расплатился, сало забрал, довольный дальше пошел.
Домой вернулся, к приходу сестры успел картошки нажарить с салом, остальную свою добычу под полотенце на стол положил, и сел, загадочно улыбаясь. Представил, как Валюха обрадуется.
И затылок огладил: дожили, а? Продукты самый лучший подарок!
Ну, ничего, обойдется. Не пропадет с ним сестренка, откормит, а там положение у всех выправится. Война закончилась, это главное. А что с питанием плохо, естественно — все ведь не плугом пропахано и не зерном засеяно.
Валя уставшая пришла, без сил на табурет опустилась и на Колю смотрит:
— Ты чего загадочный такой?
Взгляд по кухне шарит, ничего понять не может, а нос уже запах уловил, губы в улыбке растянулись:
— Картошки купил! — качнулась к нему, глаза вспыхнули радостными огоньками.
— И даже нажарил, — хмыкнул. Потянул полотенце и открыл сокровища. У девушки глаза как блюдца стали, отпрянула даже, обозревая здоровенный шмат, хлеб, нормальный чай, сахар, мешок с пшеном, не меньше килограмма, банку варенья и целую связку баранок.
— Коляяя!!
Взвизгнув, на шею ему кинулась. Мужчина невольно заулыбался: вот и оттаивает сестренка, в прежнюю непоседу превращается. "Ничто Валюха, хорошо все будет, не пропадем", — по голове ее погладил.
— Кушать давай, голодная.
— Да ты знаешь!… Ты!… Это же нам на месяц!… Это же!… Аааа!! Колючка ты моя родная!! Аааа!
Николай рассмеялся — грел душу восторг и счастье девушки. И «Колючка» старое, довоенное прозвище, что Валя ему в приступах вредности цепляла, как — то особенно трогательным показалось, теплым.
Уже набивая рот картошкой и щурясь от удовольствия, Валя тараторить начала:
— Надо отметить твое возвращение! Ты у меня герой и все должны знать, что ты вернулся! Я завтра хочу подружек пригласить: Зину и Фросю!
— Заяц, а без этого никак? — немного поморщился Николай.
— Никак! — отрезала. — Завтра в восемь у нас. И тетю Клаву еще приглашу, с первого этажа соседку. Она тебя хорошо помнит, мне сильно помогала. Надо, Колюшка!
— Надо, так надо, — спорить не стал. — Во сколько собрание по случаю приезда героя намечается?
— Смеешься, да?
— Чуть, чуть, — улыбнулся.
— В семь, вечером.
— Боюсь, я не успею. Без меня начнете.
— Здрассте! — глаза округлила. — Как это без тебя? А где ты будешь?
— По делам. К восьми проявлюсь.
Девушка не стала выпытывать, что за дела и хорошо. Не хотелось ей говорить. Дроздова Валя хорошо знала и дышала к нему, ухарю, по-детски конечно, но неровно. Поэтому обнадеживать не хотелось, как не хотелось потом огорчать, если встреча не состоится.
— Да, если у нас завтра праздник намечается, то тебе нужно красивой быть.
— А я не красивая? — испугалась и расстроилась девушка.
— Нет, наоборот. Не так выразился — нарядной.
— Ааа, — волосы поправила. "Девчонка", — головой качнул, и пошел в комнату, платье достал. — Валя? Вааль?!
— Чего? — выглянула из-за дверей и рот открыла, увидев переливающееся чудо в руках брата. Руки к груди прижала, сердце выпрыгивающее придерживая:
— Мамочки!
— Тебе, — протянул, а девушка взять боится. — Чего ты? — не понял Николай, нахмурился — не нравится, что ли?
— Оно же дорогущее! Ой!
— Ну, не дороже денег. И вообще, это подарок, от братьев. Ребята тебе лично притащили, — сунул ей в руки и пошел курить, чувствуя неудобство.
Тихо за стенкой было, это тоже беспокоило. Пару папирос выкурил, и не выдержал, заглянул в комнату, и вздохнул облегченно: Валюха в платье крутилась у зеркала и на палец локоны накручивала — прихорашивалась.
Нормальное дело.
Все, вспомнилось, что не полсотни лет девчонке, — улыбнулся и спокойно чай сел пить. Спокойно на душе было, и от того благостно. Редкие минуты, почти забытые.
И помрачнел, опять за папиросами потянулся: последний раз ему так хорошо, в груди тепло было, когда Леночка жива была…
Глава 48
Лена не могла понять, что за белое пятно плавает перед глазами и шипит как сломанный репродуктор. От этого шипения у нее в голове переливалось до ломоты в глазах:
— Отстань, — прошептала, но ни сама, ни врач не услышали.
— Состояние очень тяжелое, товарищ генерал. На счет гарантии? Начнем с того, что с такими травмами редко выживают.
— Она молодая.
— Я понимаю, — заверил военврач, ладонь к грудине приложив. — Но поймите и вы нас — делаем, что можем. Ганс Хафман отличный специалист, операция прошла удачно, но состояние пациентки нестабильно. Избежали комы — это уже огромное везение.
— Может, нужны какие-нибудь медикаменты?
— У нас все есть, товарищ генерал. Нужно ждать и контролировать по возможности состояние. Этим мы и занимаемся.
— Но прогноз хотя бы дать можете?
— Товарищ генерал, какой прогноз при таком ранении? Вы простите, но это только там вопрошать можно, — кивнул в сторону потолка.
— В смысле.
— У того, о ком говорят, что его нет, — губы поджал.
Артур глянул на него, как огрел: смотрите-ка, как мы витиевато выражаемся! А проще говоря — посылаем. К Богу.
Мужчина, не прощаясь развернулся и вышел на крыльцо. Закурил и обвел хмурым взглядом госпитальный парк: дождался, дурак старый?! Погубил девчонку? Почему сразу не уволил из армии? К чему тянул? Планы у него!
Идиот!
"Если только выкарабкается, если только… Сразу домой. Сразу Яна в известность. Все сразу!"
Идиот!
"Выживи, Лена! Прости дурака. Война сволочь, так и я не лучше".
И откинул папироску — к черту самокопание. Выздоровеет племяшка, он загладит.
И быстрым шагом спустился с крыльца, сел в машину:
— В штаб.
Николай стоял у фонтана на ВДНХ и все ждал. Два часа ждал. Начистился, нагладился, словно на свидание с девушкой, а Саньки не было. И худо на душе от того. Мысли дурные сами лезут: неужели и его убили?
В восемь домой двинулся, понурый, в самом паршивом настроении. Видеть никого не хотелось, даже сестренку. Горечь, злость душу раздирала.
В квартиру зашел, а там "три девицы под окном" — за столом сидели. Заулыбались его увидев, кокетливо волосы поправили, Валя защебетала. А Коля только бутылку увидел. Взял, налил в пустую кружку до краев и выпил. Лица у гостей вытянулись, Валентина растерялась.
— Ты что, Коля?
Мужчина глянул на нее и на кухню ушел. Сел, закурил голову свесив: тошно. Когда же душа болеть перестанет?
— Коля, что случилось? — присела перед ним на колени сестренка, глазки испуганные.
— К гостям иди, — попросил. Сейчас даже ее видеть не мог, сорваться боялся.
— Коленька?
— Уйди!! — закричал. «Коленька», как Леночка называла, из себя вывело, полоснуло, как лезвием по венам, и вскрыло ярость, отчаянье, боль с которой никак сжиться не мог, сколько не топил в алкоголе, сколько не гнал, не отодвигал.
Валя испуганно отпрянула, юркнула в комнату. Немного и тихо, осторожно, чуть не на цыпочках ее подруги в коридорчик переместились. Дверь хлопнула.
"Ушли. И их испугал", — зажмурился.
В комнату прошел, стараясь на сестру не смотреть. Бутылку взял и остатки водки прямо из горла выпил. Хлопнул на стол и замер: ну, хоть в голове зашуми, хоть мгновение этой тяжести в груди сотри!
Не берет.
— Еще есть? — бросил не глядя.
— Нет, — глянула испуганно. Не за себя, за брата страшно — ушел нормальный, пришел черный весь, не в себе. — Коленька…
— Замолчи!!…
Валя со страха рот ладошкой прикрыла, застыла изваянием. Николай зубы сжал, так что скулы побелели и ворот кителя рванул: почему ему жизнь оставлена? Зачем?
Все уверены были — пройдет, как он был уверен на счет Федора — затихнет боль его, время вылечит. А Грызов застрелился! Не прошло, не забылось, убило его.
И у него, как не говорили — лечит время — не проходит. Как умалишенный кружить по земле готов и искать, звать: Леночка, Леночка?!
Ленка…
Два года. Не стихает ад в душе. Сколько же еще нужно времени, чтобы смириться, забыть утрату?
И Сашки нет. А не только друг, он еще то время, когда Николай рядом с Леночкой не был, он тот поезд в июне, когда все еще были живы и, будущее казалось великим и радужным.
Великое. Радужное. Не поспоришь.
Только на черта оно ему одному?!! — одним жестом смахнул со стола чашки, бутылку, тарелку с салом.
— Ты что делаешь, Коля?! — закричала возмущенная Валя, из глаз слезы брызнули и отрезвили мужчину. Сник, виновато глянув, осел на диван и голову руками накрыл:
— Извини.
Девушка услышала это глухое, словно насильно выдавленное, и тоже притихла. Тщательно очистила сало — промыть и ничего, есть можно. Собрала осколки, на брата поглядывая и, одно поняла — плохо ему так, что самого себя не ведает. Жалко стало, и слезы уже не от обиды лились, от бессилия. Не знала она, чем помочь, подступиться боялась, слово сказать, чтобы не ранить ненароком.
Со стола убрала и присела рядом с братом, робко волос коснулась. Он дернулся.
— Не надо, Коля, не молчи, — попросила тихо. — Мает тебя, потому что в себе носишь. А ты мне скажи. Я тебе не чужой человек, и не ребенок уже, пойму.
— Что? — повернул к ней лицо, а взгляд страшный, глаза черными кажутся.
— Все, — сказала твердо. — Знаешь, как нарыв вскрывают? Болит, болит, гной вглубь идет, а ты не дай, вскрой и выпусти наружу. Легче станет.
Николай долго молчал, не зная как объяснить сестре, что есть такие нарывы, что хоть вскрывай, хоть нет. Прошел в коридор, вытащил из кармана шинели бумажный сверток и отдал девушке. А сам к окну отошел, закурил.
Пока шла война, он еще как-то мог свыкаться с потерей, как-то дышать, жить, не думать. Но сейчас, когда он бездельничает, предоставлен сам себе, чувствует особенно остро, и от этого особенно тяжело.