Эмилий Иванович поклонился.
— А это наш спонсор и меценат Эмилий Иванович, — объявила Ирина Антоновна. — Добрая душа, старинный друг иностранного отдела. А это мы! Спикеры! — Она сделала округлый жест рукой. — Папа Карло — Саша Немет. Это Мариночка — Пиноккио. Карабас-Барабас — Миша Савченко. Черепаха Тортила — Зоя Павловна. Мальвина — Валерочка Костик. — Девушка в голубом паричке улыбнулась, и Эмилий Иванович с удовольствием задержал на ней взгляд. — Пьеро — Славик. А это наши технари — художник по свету Кирюша из Молодежного театра и фотокор Костя. — Осветитель Кирюша, бледный худой парень незначительного росточка, помахал Эмилию ручкой; Костя с камерой на груди важно кивнул — был он толст, серьезен, даже слегка насуплен. Клички у них были, как открыл на ушко Эмилию Ивановичу Карабас-Барабас, соответственно Кирюша, — Свет очей и Фото-Мэтр, или Тонкий и Толстый. Кирюша уже деловито прикидывал, куда воткнуть шнуры от софитов и стробоскопа.
— Здрасте, Эмилий Иванович! — посыпалось со всех сторон.
— Добрый вечер, Эмилий Иванович!
— Спасибо вам огромное, Эмилий Иванович!
— Ой, как тут таинственно! А что там?
— А вам тут не страшно, Эмилий Иванович?
— А тут есть привидения?
— Археологи говорят, тут подземный ход до Ильинской церкви! Правда?
— Ой, компьютер! В этих стенах! С ума сойти!
— А почему у вас на постере кошка и «Мона Лиза»?
— Поступайте к нам в почетные спикеры!
— Кто за почетного спикера Эмилия Ивановича?
— Ура! Единогласно!
— Папа Карло нарисует вам диплом!
— Ой, собачка! Это ваша? Как ее зовут?
Испуганную Тяпу потащили из-под стола, и она залилась визгливым лаем. Эмилий Иванович тоже растерялся, не привык он быть в центре внимания, не умел в компании. Но растерялся по-хорошему, даже покраснел. От растерянности он попытался пересчитать гостей, но после двенадцатого сбился. Потом попытался отвечать на вопросы, но безуспешно, так как вопросы сыпались градом и ответов никто не ждал. Тяпа лаяла, переходя из рук в руки, и облизывала новым знакомым щеки.
В итоге народ разбрелся по канцелярии, скрипел и хлопал дверьми, щелкал туда-сюда выключателями, стаскивал с полки фолианты, поднимая тучи пыли, всюду совал нос, пихался, прятался за углами и выскакивал с дурным «бу», вызывая визг девочек. К изумлению Эмилия Ивановича, взрослые люди вели себя как школьники, которых он вспоминал с содроганием. Он умоляюще посмотрел на Иришу, и она закричала:
— Начинаем! У нас всего два часа. Сцена первая. Папа Карло, очаг и бревно. Поехали!
— Эмилий Иванович, у тебя случайно нет холодильника? — Карабас-Барабас отвел хозяина канцелярии в сторону.
— Холодильника? — обалдел Эмилий Иванович. — Зачем?
Карабас-Барабас кашлянул и пошевелил пальцами:
— Бухло поставить. В библиотеке, сам понимаешь, дыхнуть нельзя, а у тебя здесь спокойненько. Да ты не парься, всего бутылек красненького, восстановиться после репетиции. И закушать. Только Ирише пока ни слова, а то визгу не оберешься, она у нас женщина нервная.
Эмилий Иванович кивнул и повел артиста к крошечному холодильнику в кофейной подсобке.
— Папа Карло! Бревно! На сцену! — кричала Ирина Антоновна. — Время!
— Где моя шляпа? Кто помнит, я был в шляпе? Кто спер шляпу?
— Саш, ты оставил ее в библиотеке!
— Папа Карло, давай без шляпы. Тихо!
— Все заткнулись! Шат ап![2]Поехали. Тишина!
Вспыхнул ослепительный свет, Эмилий Иванович, скромно притулившийся сбоку, вздрогнул и закрыл глаза. Ему было непривычно радостно и немного тревожно: а вдруг директор музея вздумает прогуляться в канцелярию, так, на всякий случай? И застанет вид на Мадрид? Но тут же он подумал, что рабочий день закончен, директор давно ушел, и единственный комплект ключей — у него. Запремся изнутри и никого не впустим. А завтра можно соврать, что забыл выключить свет. Вряд ли толстый Алексей Трофимович полезет заглядывать в окна. Эмилий Иванович подивился легкости, с которой придумал, что соврать. Творческое начало заразительно, не иначе.
— Бревно, на сцену! Эмилий Иванович, можно мы очаг на стенку скотчем? Мы его потом осторожненько снимем!
— Папа Карло!
— Бревно! Марина! Спрячь локти, выпирают!
— Тихо! Начинаем!
— Тяпа, тихо!
— Начали!
На сцене на табурете сидит папа Карло, печально смотрит на очаг. В углу — бревно, здоровенная кочерыжка с сучками.
Щелканье блица — Костя Фото-Мэтр на корточках ищет удачный ракурс. Снимки для истории. Эмилий Иванович снова вздрогнул и зажмурился.
— Poor me, poor me![3] — причитает папа Карло, раскачиваясь из стороны в сторону. — Один, совсем один! Ни жены, ни деток! Вот заболею, так и стакан… гм… некому подать! В смысле, воды. А был бы у меня сынок… — Он замолкает и прислушивается. Слышен явственный писк. — Кто здесь? Мыши?!
Писк повторяется. Папа Карло вскакивает, озирается, с опаской заглядывает в шкаф. Там пусто. Под стол — там тоже пусто.
— Хи-хи-хи! — слышится явственно.
Папа Карло испуганно шарахается, цепляется за ножку стола и во весь свой великолепный рост растягивается на полу. Сверху, визжа, падает бревно. Хохот. Один из софитов гаснет. Кирюша — Свет очей бросается к шнурам.
— При чем здесь упад бревна! Какого лешего ты падаешь? — орет кот Базилио. — Тебя еще не вырубили!
— Не вытесали!
— Нечаянно! — пищит Буратинка из бревна.
— Сначала! — командует Ирина Антоновна.
И так далее, и тому подобное. Актеры раздеваются — софиты жарят, как южное солнце, — и бегают в подсобку попить.
В половине девятого наконец последняя сцена — все радостно вопят и танцуют. Мигает стробоскоп; по стенам мечутся тени, заливается громким лаем Тяпа.
Отбой! Возбужденные, голодные, уставшие, актеры валятся на пол. Гаснут прожекторы, становится темно. Темноту встречают дружным визгом. Жалкие лампочки в обители Эмилия Ивановича после ярких софитов вполне бесполезны. Карабас-Барабас, не теряя времени, ныряет в холодильник, вытаскивает свертки и бутылку. Лиса Алиса достает бумажные стаканчики.
— Это что? — удивилась Ирина Антоновна. — Вино? А Эмилий Иванович разрешил?
— Разрешил! Правда, Эмилий Иванович?
— Эмилию Ивановичу тоже! Карабасик, давай! За новоселье!
— За премьеру! — поднимает бумажный стаканчик папа Карло. — Пьем стоя.
Хохот — все и так стоят, так как сидеть в канцелярии не на чем.
— За хрен с ними и за удачу с нами! — говорит кот Базилио.
Новый взрыв хохота.
Еще примерно полчаса обсуждений, крика, перепалки, и спикеры дружно выкатываются на крыльцо. Эмилий Иванович запирает дверь, и они гурьбой идут по главной аллее к выходу. Людей в парке нет, вечер прохладный, да и день будний. В светлом небе с двумя невесомыми облачками сияет полная луна. Вскрикивают потревоженные птицы в верхушках вековых лип; вот пробежал ветерок, качнулись ветки. В свете луны блестят чугунные дула старинных пушек, размещенных по периметру старого парка. Вся обстановка напоминает декорации к пьесе о чародеях, магах и всякой запредельщине. Тем более в полный накал сияет голубоватая луна… так и таращится сверху. Облачка разлетелись, серо-черное небо, пустое и бесконечное, накрыло остывающую землю непроницаемым колпаком. И вот уже легкий прозрачный туманец воспаряет из кустов, ложбинок и неровностей; и смутно белеют храмы по широкой плавной дуге, тускло светятся золотые купола на горизонте…
— Красотища! — восклицает лиса Алиса, девушка безудержная и восторженная. — И домой не хочется.
— Можно на реку, искупаться, — предложил Дуремар.
— Ага, сам купайся! Вода уже холодная. И пиявки!
— Сама ты пиявка! В реке пиявок нет. А вода еще теплая. А правда, пошли! Детское время!
— Я домой. Устала, — Ирина Антоновна зевает и закрывает рот ладошкой. — Еще раз спасибо, Эмилий Иванович, ты нас очень выручил. Еще пару репетиций, и мы готовы. Ой, моя маршрутка! Спокойной ночи всем!
И она бежит на остановку. Эмилий Иванович с сожалением смотрит ей вслед. Художник-оформитель Саша, папа Карло, тоже смотрит ей вслед. Буратинка перехватывает его взгляд, иронически хмыкает.
— Можно ко мне в мастерскую, — предлагает папа Карло.
— Ура! — радуется кот Базилио. — А горючее?
— Найдем.
— Хорошо вам, мазилам, — говорит кот Базилио. — Бабло не считаете. А я, например, гол как сокол и нищ, как паук в туалете. Пошли!
— Ура! — вопят спикеры, и им отвечают хриплым карканьем потревоженные вороны.
Ирина Антоновна вскочила в пустую маршрутку, рухнула на сиденье и закрыла глаза. На площади еще гулял народ, но чем дальше от центра, тем пустыннее становились городские улицы. Раздрызганный пикап подбирал редких пассажиров, в салоне едва слышно мурлыкала музыка. Ирина Антоновна задремала. Разбудил ее рык водителя: «Конечная! Приехали!»
Она пробежала через темный двор к своей пятиэтажке. Их район довольно спокойный, никаких чепе, но поди знай. Она влетела в слабо освещенный подъезд и стала подниматься на свой пятый этаж. На четвертом лампочка не горела, и там стоял неприятный серый полумрак. Ирина Антоновна взлетела к себе на пятый, едва не наткнулась на сидящего на верхней ступеньке мужчину, шарахнулась и вскрикнула, испытав мгновенный ужас…
В мастерской спикеры расположились кто где, и папа Карло включил электрочайник. Лиса Алиса полезла в шкафчик за чашками и ложками. И началась роскошь общения. Они выпили по несколько чашек чаю каждый, съели все сухари и каменные пряники, валявшиеся в мастерской с незапамятных времен, обсудили спектакль, Ирину и главного режиссера Молодежного театра, который с какого-то перепугу пообещал им сцену для премьеры. Иными словами, от души посплетничали.
— А не боится чувак, что мы его переиграем? — спросил кот Базилио. — Говорят, его продукция — полный отстой.