— Итак, через день после выпускного экзамена Виолы я позвонил брату, — продолжал отец свой отчет. — Георг сказал, что в данный момент у него нет вакансии дизайнера по интерьеру, она будет позже. А сейчас ему срочно нужен архитектор. Один из его сотрудников очень серьезно болен — предполагают рак, хотя ему и сорока еще нет… Тут уж я не растерялся, — отец поднял указательный палец, — и сказал: «У меня есть человек, которого ты ищешь! Друг Виолы — как раз архитектор, правда, начинающий, но парень в полном порядке, работает ассистентом профессора в университете. Я скажу ему, чтобы он отправил тебе все свои документы».
В комнату с криком: — «Хочу еще детского супа!» — ворвалась Сольвейг.
Отец вздохнул:
— Что было дальше, вы знаете. За вас, мои дорогие! — Он сел. Непосредственная цель его речи — подчеркнуть свое участие в карьере Бенедикта — была блестяще достигнута.
— Виктор, у тебя все вышло замечательно, — воскликнул Бенедикт, — поаплодируем Виктору!
Все, конечно, захлопали. А я еще немного похлопала Бенедикту, потому что Бенедикт тоже молодец: он тут же поехал к моему дяде, чтобы представиться лично, и, разумеется, дядя пришел в восторг от Бенедикта, как и любой другой на его месте!
А потом мы дружно приветствовали филе камбалы в овощах на сливочном масле с карри, поданное с коричневым рисом! Опять последовало всеобщее «гм-гм-гм». О, этот соус! Отдельно он еще вкуснее. Госпожа Энгельгардт объявила, что соус разрешается есть десертной ложкой. Гм-гм-гм! Как все чудесно сочетается! Так же чудесно, как складывается наше будущее!
В один прекрасный день мы станем материально независимы… Сначала два-три года поработаем у моего дяди. Пока я не получу работу, у меня будет меньше денег, чем раньше, но я не хочу, чтобы отец продолжал помогать мне. К тому же Бенедикт обещает мне свою помощь в случае любой надобности.
Слегка не по себе мне становится лишь при мысли, что в будущем придется называть мать Бенедикта Норой. Она сразу же попросила говорить ей «ты». В конце концов она не какая-нибудь пожилая дама! Бенедикт тоже чаще называет ее Норой, чем мамой, и она считает, что это в духе времени. Но так непринужденно, как выходит у Бенедикта с моими родителями, у меня не получится. Пока я избегала вообще как-либо называть ее. Однако Бенедикт считает: не стоит беспокоиться, все устроится само собой самое позднее через неделю совместной жизни.
Госпожа Энгельгардт торжественно объявила, что следующее блюдо будет подано только через сорок минут. Мясу нужно время, а ей — маленький перерыв. Отлично! Все достаточно наелись, чтобы сделать паузу!
Господин Энгельгардт готовил бордо для следующего блюда. Мы наблюдали, как он через воронку медленно перелил содержимое бутылки в графин, держа при этом горлышко бутылки над свечкой.
— В чем смысл этих манипуляций? — полюбопытствовал Нико.
— Вы следите, когда темный осадок со дна бутылки дойдет до горлышка. Осадок должен остаться в бутылке, иначе у вина будет затхлый привкус. К тому же плавающий осадок выглядит отвратительно.
— Можно мне проделать то же самое? — спросил Нико. — Я должен этому научиться, чтобы производить впечатление на своих клиентов.
— Пожалуйста. Перелейте вторую бутылку. Держите ее не в самом пламени свечи, а так, чтобы лишь горлышко освещалось.
Нико очень медленно слил бордо над свечкой в воронку на графине.
— Я тоже хочу! — завизжала Сольвейг и схватилась за свечку.
— Лапы прочь! — Нико состроил такую грозную рожу, что Сольвейг с открытым ртом отдернула руку.
— Мой сын мог бы перелить для меня белое вино, — сказала мать Бенедикта.
— Боюсь, у нас больше нет графинов, — отозвался господин Энгельгардт.
— Белое вино не переливают, — заметила госпожа Энгельгардт.
— У вас есть дети? — неожиданно спросила мать Бенедикта.
— Нет. — И госпожа Энгельгардт столь же неожиданно отреагировала: — У вас есть муж?
Моя мать в благородном испуге поднесла ладонь ко рту. Отец откашлялся:
— Госпожа Виндрих, кто, собственно, ваш муж по профессии? Я имею в виду — отец Бенедикта.
Она ответила, махнув рукой:
— Он ушел, когда Бенедикт ходил в детский сад. Потом снова женился на вдове зубного врача, но бездетной.
— А кто он по профессии?
— Когда родился Бенедикт, его отцу как раз исполнилось сорок, так что сейчас, я думаю, он на пенсии.
— В качестве кого ваш муж ушел на пенсию? — мой отец бывает жутко настырным, это у него профессиональное. Меня он тоже уже спрашивал, чем занимается отец Бенедикта. Я не знала. О его отце речь никогда не заходила. Что же в этом удивительного, раз он бросил семью.
— Его отец был служащим.
— Что общего у служащих и Робинзона Крузо? — подал голос Нико. И сам же дал ответ на свою загадку. — Они всегда ждут пятницу.
Отец не отставал.
— Служащие бывают самые разные. От уборщицы до директора Федерального банка.
— Знаете, как служащие играют в микадо? — никак не мог угомониться Нико. — Кто первым шевельнется, тот проиграл!
Мать Бенедикта очень долго смеялась.
Отец наконец капитулировал.
— Знаете ли, госпожа Виндрих, мы, правда, не изобрели велосипед, но живем вполне обеспеченно, — удалось ему пристроить любимую житейскую мудрость.
— Мы тоже, само собой разумеется! — воскликнула госпожа Виндрих. — У нас есть дом. Бенедикт говорит, что современные архитекторы назвали бы его «дом, похожий на виллу, для большой семьи, с паркообразным садом».
— Тогда мы сейчас продемонстрируем госпоже Виндрих наш «паркообразный сад», — сказал отец.
— Правильно, и выкурим там по сигарете, — подхватил господин Энгельгардт. Поколение гурманов вышло на улицу. Надеюсь, мать Бенедикта оценит отцовскую шутку. Надо же, назвать маленький газон за нашим домом «паркообразным садом»!
Нико взял свой стул и сел между Аннабель и Бенедиктом.
— Оставить за тобой следующий «феррари»? — обратился он к Бенедикту. — Или только через один?
Бенедикт засмеялся.
— Нет, я еще не готов. К тому же ты знаешь, что я не хочу «феррари», я из принципа езжу на «БМВ». «Номен эст омен»[1], а Бенедикт Магнус Виндрих — будет БМВ. Может, скоро появятся другие возможности. Но сначала нужно посмотреть, как пойдут у меня дела. И какая машина у моего шефа. Если моя машина будет лучше, чем его, это чистое самоубийство.
— Прямой повод для увольнения, — подтвердил Нико.
К сожалению, я не знала, на какой машине ездит сейчас дядя. В последний раз я видела дядю Георга три года назад, на его пятидесятилетие. Все торжество он просидел тогда у своего большого бассейна. Его машину я так и не увидела.
— Надеюсь, он ездит не на «опеле», — сказал Нико, мрачно уставившись в свой бокал, — и вообще, если тебе не подойдет эта лавочка, ты в любой момент можешь вернуться ко мне. — Нико был искренне расстроен, что Бенедикт уезжал, и не только потому, что хорошо зарабатывал с его помощью.
Аннабель демонстративно зевнула, соединила руки на затылке и вызывающе взглянула на Нико. Поскольку Нико никак не отреагировал на ее заросшие подмышки, она произнесла:
— Ты еще не сказал, какой ты был бы катастрофой.
Нико молниеносно выпалил:
— Я был бы лопнувшим презервативом! — Он, как всегда, оглушительно захохотал.
Аннабель густо покраснела.
— Как изысканно. — Она оскорбленно опустила руки, словно желала наказать Нико, лишив его возможности лицезреть ее подмышки.
— Когда презерватив полный, он выглядит очень изысканно, — громогласно изрек Нико.
Аннабель ответила с перекошенным лицом:
— Тебе, видно, больше по вкусу женщины вроде Виолы, из разряда пушных зверьков, жадно пожирающих пирожные. Дамочки, которые укладываются в приготовленное гнездышко и позволяют мужчинам украшать себя гарниром из драгоценностей. Что за мерзость!
Невероятно! Уж если кого-то и можно назвать пожирающим пирожные зверьком, так это Аннабель. После рождения Сольвейг она набрала по крайней мере десять килограммов лишнего веса! А кто захапал себе материнскую енотовую шубу? Во время беременности ей непременно была нужна меховая шуба, чтобы держать в тепле свой живот. Потом она, разумеется, оставила шубу себе на тот случай, если опять забеременеет. Даже пассаж о «приготовленном гнездышке» прежде всего относится к самой Аннабель. Мать обслуживает ее и Сольвейг с головы до ног!
— Брось ты, Виола не такая уж привередливая, — примирительно заметил Бенедикт.
Я ничего не сказала, вспомнив о нашем старом конфликте. Аннабель желает быть эмансипированной, а я хочу быть счастливой. Она говорит, что женщина без мужчины никогда не бывает такой несчастной, как женщина с мужчиной. Для меня же любовь — самое главное в жизни. А для любви мне нужен мужчина.
Никто не спросил мою сестру, каким стихийным бедствием была бы она — каждый знает, что она и есть катастрофа в чистом виде.
Она даже не знает, кто отец Сольвейг. Отец говорит, что это позор. Аннабель уверена, что это самая естественная вещь в мире. По ее словам, когда еще царил матриархат, до появления этой вонючей моногамии, тоже не знали, который из мужчин зачал ребенка. Аннабель делает вид, что отцом Сольвейг мог оказаться десяток мужиков. Это самая большая хохма. На самом деле ребенок был ей нужен как доказательство того, что она кого-то смогла-таки затянуть в свою постель. Четыре года назад Аннабель отправилась с компанией подруг на машине в палаточный лагерь в Швецию. И только моя сестра умудрилась забеременеть в этом путешествии. Того типа звали Серен, это точно. Больше про отца ребенка Аннабель ничего не известно. Якобы он выглядел как типичный швед, и она размякла! При этом наверняка на кемпинговой площадке было абсолютно темно, так что этот Серен не заметил серо-желтый налет на зубах моей сестры. Она игнорирует зубную щетку, хотя в неограниченных количествах пьет чай и курит.
Мы предполагаем, что мужчина, зачавший Сольвейг, на рассвете, охваченный ужасом, схватил свой рюкзак и был таков. Во всяком случае, он исчез сразу же после того, как оплодотворил мою сестру. Она дни напролет ждала в кемпинге в надежде, что он объявится снова. Какая-то девчонка сообщила Аннабель, что этот Серен то ли из Уппсалами, то ли из Смерребредштедта — или как там называются эти шведские города. Но так как фамилии его она не знала, на этом все и завершилось. Дочку Аннабель назвала Сольвейг, чтобы люди удивленно говорили: «О, шведское имя!» А Аннабель могла бы ответить: «Да, отец Сольвейг — швед».