еть её счастливой», говорит вор, укравший эту вещь. Сделал ли он добро? Объективно говоря, да. Ей он безусловно хотел «сделать добро», неважно за чей счет. В менее драматичной ситуации отец, желая помочь сыну, устраивает его в престижный вуз «по блату», хотя по отношению ко всем остальным поступающим это крайне несправедливо. Он просто не думает о них.
Следует заметить, что идея пользы не только асимметрична, но и асинхронна. Она предполагает сравнение двух разных моментов времени (прошлого и настоящего, или настоящего и будущего). «Сделать что-то хорошее» всегда значит «сделать лучше, чем было».
Польза — не более содержательная идея, нежели справедливость. Как уже было сказано, желать добра (себе или другому) значит желать обладания чем-то, чего сейчас не имеется. «Лучше» здесь понимается именно в этом смысле. Но представления о том, что именно следует иметь и стоит ли иметь это вообще, в самой идее пользы нет. Эти представления должны взяться откуда-то ещё. На бытовом уровне все просто: «лучше» для себя означает «как мне хочется», или «как я считаю полезным для себя», а для другого — смесь «как ему хочется» (по моим представлениям) и «как ему будет лучше» (опять-таки по моим представлениям). Эти представления могут быть неправильными как в том, так и в другом случае. Представим себе две ситуации. В первой родители запретили ребенку есть шоколад, потому что у него от шоколада сыпь на коже. Любящая бабушка тайком дает внуку шоколадную конфету, потому что внук её выпросил у нее. Сделала ли бабушка добро? Да, — по своим представлениям. Возьмем другой, противоположный случай. Дочка хочет выйти замуж, а мать ей запрещает это, поскольку считает молодого человека неподходящей парой. Мать при этом говорит: «Я делаю это для твоего же блага». Более того, она действительно так думает. Делает ли она добро? Да, — по своим представлениям. Права ли она в своих представлениях? И если да, то в каком смысле?
Нормы поведения возникают, когда пустые понятия пользы и справедливости начинают чем-то наполняться. Общественная (но бессодержательная) идея справедливости и индивидуальная (но опять-таки бессодержательная) идея пользы должны превратиться в свод представлений о том, что чего стоит (справедливость) и что вообще имеет стоимость (польза). Эти представления меняются от общества к обществу и являются в значительной мере исторически обусловленными.
Общество, в котором большинство отношений между людьми полезны, обычно считает себя процветающим (или хотя бы стремящимся к процветанию). В противоположной ситуации отношения между людьми становятся разрушительными, или истощающими общество в целом.
Отдельной проблемой является совмещение пользы и справедливости. Как уже было сказано, полезное — не обязательно справедливо, а справедливость сама по себе не связана с пользой.
Более того, простейшие формы пользы и справедливости просто отрицают друг друга. Нет ничего более справедливого (и менее полезного), чем большое кладбище. Но предельное пожелание добра («пусть всё будет, как ты хочешь»), если бы оно осуществилось, привело бы к крайней несправедливости (в конце концов, Нерон и Калигула именно «делали что хотели», и не следует думать, что другие на их месте не захотели бы чего-то подобного).
Тем не менее существует ценность, некоторым образом сводящая вместе пользу и справедливость. Интересно, что она не похожа ни на ту, ни на другую. Это идея превосходства, доминирующая в сфере властных отношений.
Ее двойственная природа тесно связана с двойственной природой власти — как обладания тем, частью чего является сам обладающий, то есть отношения PS. Если справедливость — ценность общественная, а польза — индивидуалистическая, то превосходство некоторым образом является и тем, и другим. Вспомним определение справедливости — «пусть всем будет одинаково», и определение пользы (или добра) — «пусть мне (или кому-то) будет лучше».
Прим. W.: Вдруг кто читает не подряд, так что напоминаю, что приведено некорректное понимание справедливости.
Превосходство можно определить так: «пусть мне (или кому-то) будет лучше, чем всем остальным», что обычно звучит как «Я лучше (сильнее, могущественней, значительней) других».
Это определение, опять-таки, бессодержательно. Здесь ничего не говорится о том, что такое «лучше»[24].
Несовместимость справедливости и превосходства всегда волновала людей, пытающихся прийти к какой-то непротиворечивой жизненной позиции. При более-менее последовательном рассмотрении вопроса каждый раз получалось, что желание превосходства нелепо и бессмысленно, если мерять это желание критериями пользы или справедливости. На этом месте возникали целые философские системы и научные теории, сочинялись гипотезы об «инстинкте власти», о «воле к власти», якобы врожденной для человека и вообще для всех живых существ. Лев Гумилев в своих книгах называл то же самое явление «пассионарностью» и определял его как нечто противоположное «здоровым инстинктам» человека, в том числе и инстинкту выживания. Задолго до этого Ницше различал «волю к жизни», основанную на инстинкте самосохранения, и «волю к власти», которая (и только она одна!) может подвигать на действия против этого инстинкта.
Прим. W.: На всякий случай: не надо путать «волю к власти» у Ницше со стремлением к власти чел–овеков[*].
Идея превосходства наиболее сильно выражает самую суть силы, соединяющей людей. Это и неудивительно, поскольку именно властные отношения и властное поведение реализует в себе обе компоненты этой силы (PS). Тут она проявляется наиболее отчетливо. «Руководитель прежде всего объединяет людей вокруг себя», говорят о властном поведении. Но это и значит, что в его распоряжении оказывается какое-то количество силы, соединяющей людей вместе, сколько-то энергии, обычно рассеянной в обществе. Это обычно вызывается тем, что в самом обществе этой силы остается меньше. Великие вожди и императоры обычно возникают в эпохи общественного хаоса и беспорядка, когда сила, соединявшая людей в общество, казалось бы, ослабевает. Но на самом деле она никуда исчезнуть не может — она просто переходит в свободное состояние, и ей оказывается возможным завладеть. Желание иметь власть — это желание иметь эту силу в своем распоряжении, больше ничего. Это и есть превосходство. В пределе можно пожелать превосходства не над какими-то конкретными людьми, а над обществом в целом.
Превосходство — такая же бессодержательная идея, как и первые две. В ней нет никаких указаний на то, каким образом и во имя чего один человек стремится возвыситься над всеми остальными, зачем он пытается объединить их и куда он их поведет. Конкретные виды превосходства в разных культурах различаются особенно сильно.
Одной из традиционных проблем, связанных с человеческим поведением, является «проблема благотворительности». Легко объяснить прагматическими причинами склонность человека к причинению вреда ближнему (просто во многих ситуациях это приносит пользу тому, кто это делает: отнять хлеб у голодного, чтобы съесть его самому). Труднее объяснить не столь уж редкие случаи прямо противоположного поведения (отдать свой хлеб голодному), особенно если благодарности ждать не приходится.
Тем не менее существует одна веская причина для благотворительности, а именно — достижение и демонстрация собственного превосходства. В этом смысле индейский потлач — чистое выражение такого добра-превосходства, когда раздаваемые материальные блага «впрямую» меняются на престиж.
Прим. W.: Может быть и другая мотивация: «от тюрьмы и сумы не зарекайся», т.е. поддержание взаимопомощи как социальной нормы.
Наконец, есть и нечто противоположное идее превосходства. Это идея свободы, возникающая в сфере культуры. Она возникает из соответствующего поведения людей и сводится к идее независимости от отношений участия, собственности и особенно власти.
Общественные отношения возможны только в том случае, если существуют люди, вступающие в них. Поэтому само существование участников общественных отношений тоже можно определить как особую ценность.
Следует заметить, что жизнь является такой же общественной ценностью, как и все остальные, точнее говоря — их условием. Жизнь как ценность не следует смешивать с «инстинктом самосохранения», и тем более сводить первое к последнему. Не является она и предельной ценностью, «по определению» более ценной, чем все остальные. Люди могут жертвовать своей (и тем более чужой) жизнью ради реализации какой-то другой ценности.
Других ценностей, связанных с поведением людей в обществе, не существует. Разумеется, такие понятия, как истина, красота, и т. п., тоже можно называть ценностями, поскольку они являются нормативными объектами. Но это не социальные ценности; они не могут рассматриваться все вместе.
Все четыре основные ценности имеют дочеловеческое происхождение. Они порождены обществом, а не людьми — а подобие общества существует уже у стайных животных.
Это не значит, что у собаки или крысы имеется какое-то понятие, скажем, о справедливости (или какой-либо иной ценности), но они иногда демонстрируют