Женоненавистничество проступает во всей древнегреческой истории, оно представляет собой непрерывный задний план, даже если мимоходом на время окрашивается в новые цвета.
Мы рассмотрим эту тему на примере особенного документа: произведение Семонида Аморгосского[16] является первым текстом западной литературы, где женщина описана далеко не самым ядовитым языком. Все понятно с первых же слов: «Различно женщин нрав сложил вначале Зевс / Но душу в них он вкладывать не стал»[17]. С точки зрения онтологии женщины являются существами низшими; это для нас самое существенное: из определения женщины как существа бездушного следует, что она выпадает из человеческого рода. С точки зрения метафизической можно было бы на этом остановиться... если бы греческий мужчина заботился только о человеческом. Но он интересовался всем, что его окружало: домашними животными, например, и с этой точки зрения он интересовался женщинами, жившими подобно животным рядом с ним. Поэтому изучение женщин было подобно изучению систематической зоологии. Это наука быть женщиной, о чем свидетельствует в посвященной ей поэме Семонид: в зависимости от недостатков каждая «раса» или, вернее, каждый вид женщин воплощается в виде зверя-герба. В манере баснописца Эзопа Семонид выводит на сцену животных, чтобы проиллюстрировать характер этого нечеловеческого и отвратительного существа, каковым является женщина.
Бестиарий для демонстрации женских пороков
Мы начинаем с группы дурнопахнущих женщин. Этот женский порок выражается в трех видах животных. Пример свиньи является наиболее оскорбительным, поскольку никогда не мыться — на самом деле чуть ли не самый большой человеческий порок. «Гривастая кобылица» также принадлежит к этому отродью; это странно, поскольку она тщательно следит за своей внешностью, но зато ей «труд велик из дому выместь сор!»[18]. И, наконец, несчастная женщина-ласка, живущая в жутком зловонии.
Леность сравнивается с поведением упрямой ослицы, которая «под брань, из-под кнута, с большим трудом она / Берется за дела — кой-как исполнить долг», а также поведением аристократической «гривастой кобылицы», предпочитающей заставлять работать других.Глупость — еще одно женское качество. Это случай женщины-земли, такой глупой, что она от холода «дрожит, а к очагу стул пододвинуть лень» (настоящий рекорд!)... И женщины-моря, на которую «мочи нет, противно и взглянуть. Приблизиться нельзя: беснуется она, не зная удержу», и женщины-обезьяны, не осознающие свои изъяны, в числе которых уродливая внешность. Дальше следует злоба, воплощенная в женщине-свинье, женщине-собаке и женщине-море, — «ко всем неласкова, ни сердца, ни души», а также женщине-обезьяне, которая «занята одной лишь думой день-деньской: / Какую пакость бы похуже учинить». Муж, мечтающий лишь о мире, теряется перед лицом такого агрессивного существа, которое «добра не сделает, пожалуй, никому». Жадность — черта, присущая женщине-свинье и женщине-ослице, которые, даже побитые, едят «и ночью... и днем, не свят им и очаг», иными словами, как на женской половине дома, так и на той, что открыта для гостей! Но чемпионом среди них является женщина-ласка, «у этой ни красы, ни прелести следа, / Ни обаяния — ничем не привлечет», которую ее ненасытность может довести до поедания сырого мяса! Поедание свежатины является признаком женщины: на такое способны только животные!
Невоздержанность в «трудах Афродиты» является наиболее отличительной чертой женщин. Женщина-пчела — единственный вид, заслуживающий внимания, «и не охотница сидеть в кругу подруг, / За непристойными беседами следя». Ужасы, которые женщины рассказывают друг другу, порождают новых отъявленных нимфоманок! Сюда входит и ослица, у которой «для дел любовных... / Приятелю-дружку любому вход открыт», и ласка, чья похотливость доводит партнера до болезни. Что касается «гривастой кобылицы», она превосходно играет своим телом, раскидывая сети, в которые попадает и остается там узником муж (подобно Пандоре Гесиода). Кроме того, многочисленные животные поэмы — свинья, собака, кобылица — упомянуты у греков в связи с необузданной сексуальностью.
Непостоянство представлено женщиной-лисицей и женщиной-морем. Чего ждать от существа, неспособного отличить добро от зла (женщина-лисица; женщина-земля) и, следовательно, неспособной на добродетель, чего ждать от воровки (женщина-ослица), от вечно неудовлетворенной, вечно смотрящей на сторону, «ей бы все разведать, разузнать, / Повсюду нос сует, снует по всем углам», подобно женщине-собаке, любопытной, завистливой? Этот обращенный к внешнему миру характер в сочетании с леностью (второе связано с первым) и с обжорством объясняет, почему тот, «кто с женщиной судьбу свою соединил, / И голод вытолкнет не скоро за порог; / А голод — лютый враг, сожитель — демон злой». И если бы еще муж страдал молча, если бы никто об этом не знал! Но это невозможно. Его несчастье становится достоянием гласности, а с ним и та, что явилась его причиной. Даже если он «молчит», его соседи узнают об этом и «злорадствуют над тем, как слеп он и как прост», и вот он уже становится объектом всеобщих насмешек... К тому же как, имея в доме подобное животное, может он исполнить священный долг гостеприимства, ведь «у кого жена, тому не к дому гость»? А кому захочется находиться в компании женщины-собаки в гостях, ведь «она и у чужих, в гостях, свое несет: / Попробуй одолеть ее крикливый нрав». Лучше всего резюмирует все вышесказанное заключение Семонида: «Ведь это зло из зол зиждитель Зевс создал».
Однако есть все же один приемлемый вид женщины — пчела, единственная, достойная похвалы. «Такая — счастья дар... / Растет и множится достаток от нее; / В любви супружеской идет к закату дней, / Потомство славное и сильное родив. / Средь прочих жен она прекрасней, выше всех... / Вот лучшая из жен, которых даровал / Мужчинам Зевс-отец на благо, вот их цвет». Какая радость обладать подобным «домом», столь похожим на улей! Целая армия работниц во главе с царицей! Благодаря ее заботам, ее умелому руководству имуществом (и благодаря отсутствию у нее аппетита) она способствует процветанию «дома» своего мужа. К тому же есть charis, божественный дар, привлекающий внимание и делающий ее приятной взгляду: Тысячелетие спустя Плутарх изящно прошелся по поводу его власти:
«Союз мужчины и женщины... может привести лишь к любви благодаря "доброжелательности" (charis), сопровождающей его. "Доброжелательность" [...] — это слово, служившее нашим предкам для описания согласия женщины на любовное желание мужчины; это божественное и священное чувство, предшествующее полному союзу. Так Пиндар говорит, что Гера зачала Гефеста "без любви и доброжелательности"»
Если существует царица пчел, наделенная charis, любящая своего «царя» и дарующая ему прекрасных детей, значит, жить с женщинами все-таки можно. Но битва проиграна заранее, несмотря на всю ценность пчелы и того, что она постоянно дает: детей (которые станут заботиться о муже), труд (приносящий богатства, умножающий состояние) и заботу (когда он состарится, она будет о нем заботиться), — пчела тем не менее остается женщиной и, как другие виды, по своей природе лишена интеллекта и души.
Таким образом, в основе посвященной женщинам поэзии лежат надуманные идеи. Эти же идеи мы вновь обнаруживаем у другого поэта, Гесиода. Гесиод рассказывает о происхождении мира и богов, о создании греческой Евы и о создании гор и рек. Но если Семонид посмеивается над бедолагами-мужьями, то у знаменитого поэта тон совершенно иной: собрат по женоненавистничеству, он более серьезен, более наставителен.
Гесиод и его Пандора, греческая Ева
У Гесиода[19] Пандора воплощает в себе «женский род», поскольку именно от нее «женщин губительный род... на земле происходит». Важная деталь: от Пандоры родились женщины. Ясно, что подобно тому как Адам не родился от женщины, так и греческие мужчины не происходят от своей Евы-прародительницы; от нее произошли только женщины. Для нас, читавших Семонида, в этом нет ничего удивительного: разве не создал бог сперва «дух, не рассчитывая на женщин», и лишь потом другой вид, отличный от мужского.
Итак, Пандора — женщина и только женщина. Сперва о ее происхождении: Зевс воспользовался ею как приманкой, задумав отомстить Прометею и всему роду человеческому. Он решил послать людям зло. Не какое-то абстрактное зло, а «зло прекрасное», зло соблазнительное. По его просьбе боги немало потрудились, чтобы его создать. Гефест вылепил из глины «подобие девы стыдливой» (женщина-земля Семонида); Афина украсила ее и обучила немедленно ткачеству (едва родившись, она уже в совершенстве владеет челноком — и это составляет часть ее соблазнительной силы! Женщины не прекращали работать день и ночь, летом и зимой). Афродита же наделила ее харизмой, делающей столь привлекательной царицу пчел Семонида, «мучащей страстью, грызущею члены заботой»; а за этим следуют гирлянды из весенних цветов и золотые украшения. Новобрачная... Для красоты, но ради зла — вот что означает дар Гермеса. Он дает ей имя, ее будут звать Пандора; он также вкладывает в нее «разум собачий... льстивые речи, обманы и лживую, хитрую душу». Вот, собственно, то, что заставляет играть Пандору в плане Зевса «приманку искусную, гибель для смертных». Тогда наивно посвященный в божественные планы брат Прометея Эпиметей согласился жениться на красоте — очевидной — «и тогда лишь, как зло получил, догадался». После того как Пандора открыла крышку сундука, и осталась там только надежда,
Тысячи ж бед улетевших меж нами блуждают повсюду,
Ибо исполнена ими земля, исполнено море.
[...]
Замыслов Зевса, как видишь, избегнуть никак невозможно.
Женщина-ловушка
Первоначальная женщина была пустой, и в этой пустоте заключалась ловушка. Ее соблазнительность бросается в глаза. Афродита и сопровождающие ее божества: Хариты и Оры, рассыпающие цветы и кокетливые улыбки, все ведут ее к апогею харизмы. Подобно телу «гривастой кобылицы», это желанное тело является западней, куда попадает муж. Прекрасно. Хотя из-за разделяющей нас культурной дистанции мы не очень хорошо понимаем, почему отсутствие умения ткать могло лишить первую женщину части соблазнительности. Вероятно, ткань уподобляется символическим и магическим сетям, расставляемым женщиной для мужчины. Или во взглядах архаичных поэтов на женщину отражена «экономическая» часть брака (чего она стоит, что она приносит), поскольку, имея в супругах посредственную ткачиху, вы обречены носить плохую одежду...
Чтобы рассказать о западне Пандоры, Гесиод также использует в качестве метафоры улья, но теперь роли меняются. Женщина идентифицируется с трутнем, который, забившись на дно улья-дома, «пожинает чужие труды» (ср. с «жиреющей» женщиной-собакой), то есть труды пчел. А кто же пчелы? Те, кто «с утра и до ночи, покуда не скроется солнце, / Изо дня в день суетятся и белые соты выводят», то есть мужчины. Пока пчелы кружат вокруг улья и трудятся, женский род[20], олицетворяемый паразитами-трутнями, «пожинает чужие плоды в ненасытный желудок»! И этот паразит женского рода с самого рождения не способен обуздать свой аппетит, чтобы иметь возможность приспособиться к «бедности горькой». А ведь эта добродетель пронизывает греческую мораль, начиная с Биаса, одного из семи мифических мудрецов, который считал, что «несчастен тот, кто не выносит несчастья», до классической эпохи, где уважали супругу, «переносящую бедность». Супруги же Гесиода — «спутницы только в богатстве».
Западня наиболее эффективно действует именно изнутри. Заняв свое место, женщина «съедает дом», в котором она устроилась. Этому образу женщины-трутня, находящемуся всегда во главе стола (ср. с женщинами свиньей, ослицей и землей), Гесиод выносит приговор: «Нам на великое горе они меж мужей обитают». Из-за ненасытного женского аппетита мужчина ощущает, как разрушается его плоть. Жить с женщиной — значит впускать к себе голод и рисковать своим здоровьем. К тому же женщина использует аргументы, против которых он не в силах бороться: слишком много разума теряет мужчина в присутствии «разряженного крупа» какой-нибудь женщины (женщина-кобылица, Пандора), к тому же она столь ненасытна в любви, что и «такой силач, как он, засохнет на корню». В античной Греции зачастую есть и совокупляться — одно и то же. Живя вместе с женщиной-ртом или женщиной-влагалищем, мужчина сперва теряет покой, а потом голову. Зевс, посылая людям прекрасное зло, полностью меняет природу наказания, делая его не временным, а постоянным: постоянный соблазн, исходящий от женщины, гарантирует Зевсу постоянное действие ловушки. Мужчина начинает любить то, что стоит ему стольких несчастий.
Мужчина может избежать «женских вредительных дел» и выбраться из вечной ловушки, если своим уделом выберет одиночество. Но это уже другая история. Разумеется, тот, кто не берет в «дом» женщину, не испытывает недостатка. В позднейших женоненавистнических рассуждениях появляется назойливое повторение; отец твердит: дочь означает траты на еду; муж твердит: жена означает траты на еду... Без дочери, без жены — вот каким образом мужчина лучше питается и богатеет. Но речь идет не только о хлебе насущном, мужчина озабочен тем, что станет с его добром. Ведь как только он умирает, «то получит наследство какой-нибудь родственник дальний». А это означает обрушение всех основ, на которых покоится «дом». Самоубийственная перспектива для потомства (с последующими заботами: кто позаботится о месте погребения?). Размышляя о женитьбе, он отдает себе отчет, как мало у него шансов выиграть в «свадебной лотерее» пчелу, но даже если ему повезет, он понимает, что всю его жизнь зло будет «с добром состязаться без передышки». В противном случае (более частом) «в груди его душу и сердце / Тяжкая скорбь наполняет. И нет от беды избавленья!». Мораль, провозглашенная позднее Цезарионом:
«Сограждане [...] женщины — это зло; и однако, друзья мои [...] жить без этого зла невозможно: ибо что жениться, что не жениться — это всегда зло».
От Пандоры Гесиода до женщин-животных Семонида всего лишь один маленький шаг. Они представляют общее восприятие, общественное и «местное», женского рода. С женщинами все понятно: достаточно одного нежного взгляда, чтобы мужчины сочли ее порочной, как у Карцина, трагического поэта:
О Зевс! К чему твердить о женском зле?
Достаточно сказать: «Вот женщина».
Но об этом мужчины говорят только между собой. Присутствие женщин — особенно жен — обязывает к некоторой осторожности, и только глупец, «на брачный пир явившись, поносит там весь женский род»[21].
Греческое женоненавистничество имеет будущее
Даже если Семонид позаимствовал идею у своего предшественника, эпизод с Пандорой не означает, что Семонид был всего лишь читателем Гесиода, что его каталог не вызвал никакого отклика у мужчин. Поэт того времени приспосабливался к своей аудитории, и даже если это делал только ради забавы, положительная оценка слушателей давала понять, о чем они думают. Сущность его успеха (а он доказан, поскольку это произведение дошло до нас) проистекает из этих зоологических масок, за которыми таится мужской сарказм. Близость древних к животным, повседневная жизнь рядом с ними, а также общеизвестные культурные образы укрепляют и возрождают животную метафору и объясняют ее долговечность.
Обратив наши взоры в последующие века, мы постоянно обнаруживаем отзвуки тех же насмешек. Так в VI веке до н. э. Фокилид вторит Семониду:
Так говорит Фокилид: от четверки зверей происходят
Женщины все. Так, одна — от пчелы, от собаки — другая.
Та — от свирепой свиньи, та — от лошади с пышною гривой.
Эта легка и быстра, непоседлива, видом пригожа,
Та, что от злобной свиньи, ни худой, ни благой не бывает.
Та, что от псицы, дика, неуживчива, та ж, что от пчелки,
И к домоводству склонна, и ко всякой работе пригодна.
С женщиной этой ищи, милый друг, вожделенного брака!
Такова и вся женоненавистническая традиция V века до н. э. в Афинах, отраженная как в трагедиях Еврипида, так и в комедиях Аристофана. Говоря о первой, как не вспомнить об Ипполите, который вопреки женщинам и богам отказывается от любви одновременно со зрелостью.
О Зевс, зачем ты создавал жену?
И это зло с его фальшивым блеском
Лучам небес позволил обливать?
Иль для того, чтоб род людской продолжить,
Ты обойтись без женщины не мог?
Аристофан заслуживает здесь несколько большего внимания. Он является представителем общественного, если хотите, традиционного женоненавистничества. («Зверя нет сильнее женщин ни на море, ни в лесу. / И огонь не так ужасен, и не так бесстыдна рысь».[22]) Это реакционер в полном смысле этого слова: в прошлом он даже отстаивал свое право на причуды. Красивые и добрые принадлежат к золотому веку. Это век мира, кутежей и чувственности. Нам стоит тем более внимательно отнестись к его рассуждениям, поскольку он объединяет две темы, и когда заставляет звучать женские голоса, кажется, что женщины согласны с мужским «традиционным» взглядом на самих себя:
А жены носят платье, как в былые дни,
Они готовят сидя, как в былые дни,
И праздники справляют, как в былые дни,
Коврижки запекают, как в былые дни,
Мужей своих изводят, как в былые дни,
Любовников заводят, как в былые дни,
Сластишки закупают, как в былые дни,
Винишком запивают, как в былые дни.
Женщина — пожирательница мужчины и пожирательница богатств надолго заняла место в воображении мужчин.
[Зевс] Как увидал у людей свой огонь, издалека заметный,
Чтоб отплатить за него, изобрел для людей он несчастье:
[...] Женщин губительный род... [...]
Если же в браке кому и счастливый достанется жребий,
Если жена попадется ему сообразно желаньям,
Все ж начинает немедленно зло с добром состязаться
Без передышки.
Пора прервать этот перечень пороков и недостатков, свидетельствующих о неизменном отношении к женскому полу, питающему поток ужасных образов, которые, по существу, делятся на три части. Сперва невоздержанность. Это те, кто не может обуздать себя, те, кто «чересчур предается наслаждениям ласк и чревоугодия», говорил Аристотель. Женщина является ненасытной утробой, жадной до пищи и секса, толстеющей за счет истощения других. Все вокруг нее приходит в упадок, а она жиреет. Далее: женщина неспособна на добродетель (что вы хотите, у нее же нет ума), то есть лишена решительности, постоянства, упорства, храбрости, любви к прекрасному; и это делает ее злой. Ей бы следовало стесняться себя показывать (Перикл: слава женщин заключена в том, что мы не говорим о них), а мы то и дело слышим и видим их. И, наконец, то, о чем говорит Гесиод: страх от соприкосновения с нечистотой — опасно «мыться в воде, в которой купалась женщина». Это страх религиозный. Греческое женоненавистничество и его последствия черпаются из фантазий, порожденных мужскими страхами перед зоологическими образами.
Пинок ослицы
«Мешок со жратвой!», «чудовище равнодушия», «неловкая», «нерадивая», мотовка, соня — «как это она не устала спать»... О ком это? О женщинах, конечно. Но кто говорит? Женщины, подруги, уверяющие, что они живут в согласии, и вечно жалующиеся на свою печальную участь, участь «быть под тем же игом» (!). Это не мужчины говорят о женщинах, это женщины говорят о женщинах-рабынях! Это портреты рабынь, описанные их хозяйками в одноактных пьесках III века до н. э. А шаблонные женоненавистнические упреки сами женщины бросают в адрес своих служанок. В той же глупости — «что ты на меня вылупилась?» — в той же лени, в том же обжорстве свободные женщины упрекают женщин-рабынь, постоянно угрожая им побоями. Правда, есть еще одна ступень, есть более непререкаемый авторитет, на который ссылается даже свободная женщина, — высший, муж...