ение задобрить его, принести ему какую-то жертву, заговорить ласковыми словами и т. д. Например, после окончания топки печи в нее бросали пару поленьев в качестве подарка уснувшему огню или ставили рядом с печью горшок с водой и клали полено. К нему обращались с ласковыми именами, в частности «царь», «батюшка» (но нельзя было называть его фамильярно «братом»). Не следовало обижать огонь, бросая в него что-либо «нечистое» или пиная ногой, заливая мочой и т. п. В огонь нельзя плевать, ибо после этого либо весь усохнешь, либо на языке и губах появятся язвы, либо перекосит рот. Разжигая огонь в доме, нельзя было ругаться, так как согласно русской поговорке «огонь грех гневить».
Огонь использовался в массе обрядов, так как его наделяли защитной, очистительной и продуцирующей функциями.
Известно, что огонь любви, воспламеняющий человека (прежде всего его тело), неоднократно упоминался в любовной магии. С помощью огня можно было «присушить» человека, то есть вызвать любовь к себе. В одной из берестяных грамот второй половины XIV века из Великого Новгорода сохранился отрывок заговора: «…так ся розгори сердце твое и тело твое и душа твоя до мене и до тела моего и до виду до моего…»
В древнерусских былинах отразился образ огненного «Летучего змея», превращавшегося на земле в человека. В этой ипостаси огонь выполнял две функции: либо приносил богатство хозяину дома, открывал клады, либо воплощал сугубо мужское начало, прилетая по ночам к девушкам, утратившим невинность, одиноким женщинам и вдовам и вступая с ними в связь. Последствия такой неестественной связи крайне печальны для женщин — они болеют, усыхают, гибнут либо рождают сына, превращающегося в змея или демона, черного, с копытами, без глазных век и т. п.
Вторая из первостихий с явным мужским началом — воздух, предстающий то в виде вихря, урагана, а то в виде легкого попутного ветерка или пара. С ним обращались столь же уважительно, как и с огнем, его тоже кормили, уговаривали и пр. Перед ветром нельзя кичиться, дразнить его, унижать каким-либо способом. Он, так же как огонь, может отомстить за непочтительное обращение, превратившись в ураган. О таком отношении к ветру свидетельствует народная пословица «Выше ветра головы не носи». Метод «разговора» с ветром типичен для язычников: заговоры, причитания, мольбы. Так, к примеру, в одном древнерусском заговоре к ветру обращались за помощью, начиная свою речь следующим образом: «Поклонюсе я, раб божий, ветряному мужу, златому телу, четырем ветрам, четырем братьям…»[30] Знаменитое обращение Ярославны к ветру в «Слове о полку Игореве» обретает в этой связи значение рядового, типичного заговора.
Бог ветра — Стрибог — вошел в языческий пантеон князя Владимира в 980 году как одно из важнейших языческих божеств. В качестве мифологического персонажа ветер почти всегда выступал в человеческом обличье, то как один человек (средовек, дед), то как четверо мужчин, дующих на четыре стороны света, то как глава семьи, где его сопровождали 12 сестер (месяцы годового цикла). Его характерными антропоморфными приметами были огромная голова, толстые губы, изодранная шапка и дырявый кожух.
Ветер разносил по миру и хорошее, и плохое. Воздух наполняли разные демонические существа (ведьмы, черти и другая нечисть) и болезни, поэтому в древнерусском языке заразная болезнь называлась «поветрием», то есть приносимой воздухом. В Сибири говорили: «Кто с ветру скажет — болезнь тут как тут». Чтобы обезопасить дом от плохого ветра, втыкали под крышу дома густой пучок прутьев (веник). Опасный для животных ветер, приносящий смерть, получал имена собственные. Так, в Псковской губернии северо-восточный ветер называли волкодавом или волкорезом. Помимо болезней ветер мог принести также и порчу, поэтому, в частности, в Архангельском крае девушке в период от рукобитья (то есть сговора) до сватовства запрещалось гулять на ветру.
Хороший добрый ветер — это попутный ветер, дующий в спину и помогающий во всех делах. Древние русичи, чтобы вызвать небольшой попутный ветер, необходимый для веяния жита, мореходства, рыболовства, работы мельниц и т. д., прибегали к свисту, пению, дули в нужном направлении, махали руками, произносили заговоры и призывы. Так, в Архангельской губернии моряки бросали в воду хлеб «на поветера», приглашая попутный ветер. А женщины обращались к морскому восточному ветру с мольбой: «В[о]стоку да обеднику каши наварю и блинов напеку, а западу шалонику спину оголю, в[о]стока жена хороша, а у запада шалоника жена померла»[31].
Опасность вызвать злой вихрь видели, прежде всего, в злых словах, обращенных к ветру, чего нельзя было делать ни в коем случае. Существовал еще целый ряд опасных занятий, способных вызвать смерч или ураган. Одно из таких занятий, например, — мотать нитки на закате солнца. Также смерч могли вызвать разорение муравейника, дутье на огонь в определенные моменты и тому подобные действия.
Женская половина первостихий — земля и вода — отличалась от мужской половины (огонь и воздух) менее выраженной амбивалентностью. Земля и вода не наделялись присущими им злостью или мстительностью. Они более пассивны: не вода виной высоким волнам на море, а ветер; не земля вызывает грозу, оплодотворяющую ее, а громовержец Перун.
«Мать сыра земля» — абсолют добра и чистоты, не просто почитаемый, а наиболее любимый образ. Согласно поверьям крестьян, земля есть мать всего человечества и отдельного человека: «Гой еси сырая, Земля матерая! Матерь нам еси родная, всех еси нас породила…» Антропоморфный характер земли близок образу макрокосма. Кости матери-земли составляют горы, скалы и камни, кровь ее — это вода, кровеносные сосуды — реки, жилы составляют древесные корни, волосы образуют травы и растения. Осенью земля засыпает («замыкается»), весной просыпается. Ее нельзя тревожить, нельзя обижать. Она часто страдает, плачет, скорбит по погибшим людям. Персонификация земли как женщины-матери дополнялась сравнением вдовы с высохшей, бесплодной землей. Только изредка земля могла гневаться на людей за их прегрешения и лишать их урожая.
Мифопоэтическое творчество всех первобытных народов наполнено описаниями исполнения землею своих гендерных телесных функций, в первую очередь плодородия, деторождения, а затем уже и всех остальных. Вера в землю как в божество сопровождала русский народ с языческих времен, как и другие народы, у которых порой проскальзывали отголоски представлений о Матери-прародительнице мира в целом. Так, например, в начале XII столетия в «Повести временных лет» обличаются верования русских, называющих землю матерью: «Паки же и землю глаголють матерью… Да аще им есть земля мати, то отец им есть небо». В этих словах отражено представление о супружестве неба и земли. Существовали также заговорные формулы: «Земля — мать, небо — отец», «небо — ключ, земля — замок». Землю в XIX веке старообрядцы приравнивали к Богу, отказываясь исповедоваться православному священнику и утверждая, что они исповедуются «Богу и матери сырой земле»[32]. И хотя старообрядцы данными словами скорее всего отвергали саму возможность исповедоваться священникам-«никонианам», значение «Матери сырой земли» здесь весьма показательно.
Главная миссия земли заключалась в очищении всего и вся. Землю могли использовать вместо воды для мытья рук или лица. У земли был непререкаемый авторитет очистителя, поэтому не просто словесно клялись землей, взяв в руки или положив ее за пазуху, на голову или спину, но и целовали землю, клали щепотку в рот, съедали кусочек земли. До XX столетия включительно сохранились клятва: «Чтоб мне землю есть, если совру» и требование к дающему клятву: «Ешь землю!» Истинность той или иной полевой межи доказывали проходом по полю с большим куском земли (дерна) на голове, при этом приговаривая, что если обманут, то пусть земля задавит клятвопреступника. Подобный способ приносить клятву на меже известен еще в XI веке из славянской вставки в «Слово Григория Богослова». Целование земли (иногда троекратное или многократное) было самым распространенным и практиковалось во всех губерниях Российской империи до начала XX века в самых разных ситуациях.
Все славянские народы признавали целебную силу земли. Для умножения этой силы землю брали на пространственных и временных границах. Особую магическую ценность имела земля, взятая с перекрестка дорог, из первой борозды, с трех или девяти полевых межей, из-под угла печи в своем доме, из-под человеческого следа, взятая при виде первой ласточки, аиста, во время первого кукования кукушки и т. п. Не обошлась без землицы и любовная магия. В новолуние девушки клали под подушку узелок с землей из-под своей правой ноги, что должно было помочь увидеть во сне суженого.
Поскольку земля служила «домом» для покойников, то кладбищенская земля считалась особенной. С одной стороны, ее использовали в магии, чтобы наслать порчу, болезни, смерть. С другой — земля с могилы родственников (так называемая «Родительская земля») считалась исцеляющей и использовалась в народной медицине. У всех восточных славян было поверье, что земля с могилы родственников освобождает от тоски по умершему, такую землю клали себе за пазуху или натирали ею грудь. Больного могли закапывать по шею в землю, протаскивать через земляной прокоп, могли прикладывать горсть земли к больному месту, натирать грудь, подмешивать землю больному в питье и др. Все эти действия могли сопровождаться заговорами типа: «Мать земля-сыра, родимая, от тебе берем и тебе отдаем: отними болезнь от такого-то»[33].
Вообще связь с потусторонним миром, осуществляемая через землю, играла огромную роль в жизни язычников. Могила — телесный дом мертвеца, земля отгораживает его от мира живых, поэтому с ее помощью всячески перекрывали покойнику путь назад, в мир живых. Перед смертью больного выносили в поле для прощания с землей; чтобы облегчить ему кончину, его клали на землю либо клали землю ему на грудь; у всех славян был обычай бросать горсть земли вслед похоронной процессии, так же как и обычай бросать горсти земли на гроб умершего в могилу при закапывании. Наши предки считали, что земля с семи могил умерших людей (или с семи разных кладбищ) может предотвратить любые беды и несчастья.