Да, время звать друзей на угощение,
Чтобы они не опоздали к полднику.
Ты, мальчик, обеги дома их ближние
(Какие — знаешь сам) и тотчас будь назад:
5 Я пятерых приветил приглашеньями,
Да сам шестой, а больше и не надобно:
Чрезмерная застолица расколется.
Ушел? Ну, что ж, теперь займемся Сосием.
Сосий! скоро за стол. На гребне четвертого часа
Солнце горит; на часах к пятому тянется тень.
Как? хорошо ль подошла, по вкусу ль приправилась пища?
Здесь ошибиться легко: все хорошенько проверь.
5 Сам покрути и встряхни в ладонях горшок раскаленный,
Сам в горячую глубь пальцем проворным залезь
И оближи потом языком своим гибким и влажным…
………………………………
………………………………
Эй, мальчик, поспеши сюда,
Искусный в быстрых записях,
Раскрой дощечки парные,
Где речи изобильные,
5 В немногих знаках стиснуты,
Единым словом выглядят.
Возьму я свитки толстые,
И, словно град над нивою,
Слова мои посыплются.
10 Твой слух надежен опытный,
Твои страницы сглажены,
Рука скупа в движениях
По восковой поверхности.
Вот речь моя сплетается
15 В пространные периоды,
А ты, лишь слово вымолвлю,
Тотчас его на воск берешь.
О, если б мог я мыслями
Настолько быть проворнее,
20 Насколько бег руки твоей
Мою опережает речь!
Кто выдал тайну помысла?
Раскрыл тебе заранее,
О чем хотел поведать я?
25 Что выкрала из недр души
Твоя рука летучая?
И как до слуха умного
Дошли слова, которых мой
Язык еще не высказал?
30 Наука здесь беспомощна,
И до сих пор ничья рука
Так не была стремительна:
От бога и природы в дар
Ты получил умение
35 Моими мыслить мыслями,
Моею волить волею.
[В наши спокойные сны врываются страшные чуда,
Коим дивимся мы так, как если в высоком эфире
Тучи, встречаясь в пути, сочетаются в разные виды][39]
Четвероногих и птиц и сливают в едином обличье
Чудищ земных и морских, пока очищающий ветер
Не разметет облака, растворив их в прозрачных просторах.
То мне тяжбы и суд, то зрелища в полном театре
5 Видятся; с конным полком крошу я разбойничью шайку;
Или когтями лицо терзают мне дикие звери;
Иль под мечом гладиатора бьюсь я в крови на арене;
Шествую пеший по бурным морям; миную проливы,
Прыгнув; и по небу мчат меня обретенные крылья.
10 Больше того: несказанных утех нечистую сладость
Ночью мы познаем, о трагических грезя соитьях.[40]
Нет избавленья от них, пока череду сновидений
Стыд не рассеет, прорвав забытье, и от мороков мерзких
Вновь очнется душа; опомнившись, шарят по ложу
15 Руки, чуждаясь греха; отступает позорная скверна
От изголовья, и сон летит, унося преступленья.
Вот я плещу в триумфальной толпе; а вот, безоружный,
За колесницей влачусь в цепях меж пленных аланов;
Храмы богов, святые врата, золотые чертоги
20 Передо мною встают; возлегаю на пурпур тирийский
И через миг клонюсь на скамью в закопченной харчевне.
Ведомо нам: небесный певец[41] назначил обитель
Праздным призракам тщетных снов под зеленью вяза,
Двое определив им ворот: из-под кости слоновой
25 Вечно в ветер, клубясь, летят обманные лики,
А из других, роговых, исходят видения правды.
Если бы нам выбирать во сне между ложью и ложью,
Верно уж, мнимая радость милей, чем мнимые страхи.
Тут и обман не в обман: пусть даже развеется грозный
30 Призрак, все-таки нам и напрасный томителен трепет.
Я откажусь от утех, а меня пусть не тронут испуги!
Впрочем, иные и в горестных снах читают отраду,
А в утешительных — горе, толкуя судьбу наизнанку.
Прочь, неспокойные сны! Улетайте к покатостям неба,
35 Где грозовые ветра разгоняют бродячие тучи,
Вейтесь на лунной оси! Зачем вы крадетесь к порогу
Тесной спальни моей, под полог скромного ложа?
Прочь! оставьте меня проводить бестревожные ночи
Вплоть до звезды, что в рассветных лучах возвращается к людям.
40 Если за то не смутят никакие меня привиденья
И безмятежный сон обоймет меня мягким дыханьем, —
Эту зеленую рощу, мое осенившую поле,
Вам я готов посвятить для ваших полуночных бдений.
О родных
Перевод М. Гаспарова
Я знаю, стихи мои таковы, что читать их скучно; поделом! разве что иногда любопытен бывает их предмет или привлекательно заглавие, так что занимательность позволяет преодолеть и всю их неуклюжесть. Но в этой книжке ни предмет не забавен, ни заглавие не приманчиво: это скорбный обряд, в котором с любовною печалью поминаю я милых мне усопших. Писана она о родных, и заглавие ей — «Паренталии»: так называется поминальный день, в давние времена назначенный Нумою для приношений умершим родичам, ибо священнейший долг тех, кто жив, есть любовное воспоминание о тех, кого нет.
Милых моих имена, погребенных по должному чину,
Я уж оплакал в слезах — ныне оплачу в стихах.
Словно нагие они, пока не украшены словом,
А погребальная речь — лишь погребению честь.
5 Нения![43] в день похорон ты берешь на себя все заботы,
Не позабудь же теперь долг перед теми, кто мертв,
Долг ежегодный, теням воздаваемый волею Нумы —
Тем, кто по крови родной, тем, кто недавно почил,
Все, что лежат под землей, и все, что землей не укрыты,
10 Рады, когда над землей их прозвучат имена:
Рад погребенный, когда его душу окликнут над прахом, —
В этом порукою нам буквы могильных камней;
А обездоленный, тот, чей прах не покоится в урне,
Трижды тебя услыхав, сможет спокойно уснуть.
15 Добрый читатель, со мною моих поминающий ближних,
Эти читая стихи, — пусть тебе боги пошлют
Ненарушимо пройти до конца весь путь твоей жизни
И ни над кем не рыдать раньше урочной поры.
Первым в этом ряду тебя, отец мой Авсоний,
Повелевает назвать строй и сыновний мой долг.
Боги пеклись о тебе: олимпийское четырехлетье
Ты отмечал на веку дважды одиннадцать раз.[44]
5 Все, что отец мой желал, по его сбывалось желанью,
Все, чего он хотел, делалось так, как хотел:
Не оттого, что судьба сверх меры была благосклонна,
А оттого, что умел скромен в желаниях быть.
Был он семи мудрецам подобен не только годами:
10 Он по учению их всю образовывал жизнь,
К честному делу стремился душой, а не к красному слову,
Хоть и в речах он умел высказать знанье и дар.
Было ему дано исцелять людские недуги,
Жизнь больным продлевать, смертный оттягивать срок, —
15 Вот почему и по смерти своей в таком он почете,
Что над могилой его нынешний век начертал:
«Как никого не имел пред собою Авсоний примером,
Так никого не нашлось, кто бы ему подражал».
Следуй ты, моя мать, в которой смешались две крови:
Эдуем был твой отец и тарбеллиянкой мать.
Все совместились в тебе добродетели честной супруги —
И незапятнанный стыд, и трудолюбие рук,
5 И воспитанье детей, и верность законному браку;[45]
Твердость твоя легка, строгость была весела.
Ныне на веки веков в объятиях мужниной тени
Смертное ложе лелей так же, как ложе любви.
Первыми мать и отец по сыновнему названы долгу;
Но неужели тебя третьим, Арборий, почту?
Нет! если было грешно назвать до отца тебя первым,
То и грешно не назвать первым хоть после отца.
5 Быть по сему: я поставлю тебя на ближайшее место,
После отца моего лучший из ближних моих!
Ты моей матери брат, ты отцу задушевный товарищ,
А для меня ты один — то же, что мать и отец,
Ибо меня ты учил от младенческих лет и до взрослых
10 Знанью, в котором для нас польза, отрада, краса.
Первым тебя назвала в Палладином деле Толоза,
Первым признан ты был в целом Нарбонском краю;
Здесь ты украсил суды красноречьем латинского слога
И за Гарумной-рекой и за Пиренским хребтом;[46]
15 Слава отсюда твоя разлетелась по целой Европе,
Константинополь процвел, вверив словесность тебе.
Крепкий памятью, быстрый умом, говорливый, ученый,
Ты для красивых речей тысячи способов знал.
А обо мне ты сказал, узнав мою ревность к ученью:
20 «Кроме тебя, ничего в жизни не надобно мне».
Ты мне предрек, что я гордостью буду твоею и предков, —
Эти твои слова стали моею судьбой.
Ныне, Арборий, обитель твоя — в Элисейских пределах;