— Меня отправили, — он оглянулся по сторонам, — в Эшвилл.
— Господи. Что же там, в Эшвилле, может быть гламурного — или дьявольского, — чтобы это вызвало интерес New York Times?
— Можно сказать, в основном люди. Люди с их тайнами, которые они хотели бы скрыть.
— Ну, мистер Беркович, разве не у всех нас есть подобные тайны?
— Конечно же. Но у нас с вами — это наши собственные странности или же недоразумения. А те секреты, о которых говорю я, стоили целую кучу денег и множество человеческих жизней. — Он наклонился к ней. — И теперь… Теперь мы получили новую информацию, чтобы продолжить расследование. Можно сказать, внезапная атака. Главный виновник, который считает, что ему удалось выйти сухим из воды, будет захвачен врасплох. И теперь истина наконец восторжествует.
— Как драматично. И как же вы думаете добраться до истины?
Он дотронулся до ручки и блокнота.
— Я умею задавать вопросы. И наблюдать.
— Господи, — раздался рядом с репортером голос Ремы. — Наблюдать. Ну точно, как наша Керри.
Керри покачала головой в ответ на реплику тетушки. Но Рема, не переставая стучать спицами в такт движению поезда, лишь однажды обернулась на нее и продолжала:
— Господи, да она всегда замечала все самые мелкие детали. И выясняла, что за ними кроется. Эти ее заметочки, так мы это называли. У нее прямо дар, вот что.
— Это правда?
— Ну уж не дар, — сказала Керри более резко, чем собиралась.
Она-то знала, что такое этот ее «не-дар»: просто хороший навык. Ее способ борьбы за выживание. За то, чтобы защитить близнецов. Всего лишь отточенное искусство обращать внимание на такие мелочи, как взгляды, интонации и ритм шагов.
Журналист понимающе кивнул ей.
— А что вы замечаете теперь?
— Только то, что могли бы заметить и все остальные.
— Например?
Взгляд Керри скользнул по вагону, через проход, по скамейке, которой касались вытянутые ноги Талли. Там, слегка отвернувшись, сидел темноволосый мужчина — тот самый, в твидовой кепке, который бежал за мальчиком по перрону, — как бы защищая нависающим телом спящего на левом боку ребенка. В сгибе его правой руки лежал рулон бумаги. Почувствовав их взгляды, он посмотрел в сторону Керри и репортера — и сразу же быстро отвернулся. Его левая рука опустилась на грудь мальчика, как будто его успокаивал сам факт, что ребенок дышит.
— Ну, например… — Керри наклонилась поближе и понизила голос. — Вот почему у этого пассажира такая бледная кожа на шее сзади и над верхней губой? Все остальное у него загорелое, почти до черноты. Должно быть, он недавно постриг волосы и сбрил усы. Костюм на нем почти новый, но при этом плечевые швы практически трещат, а рукава не закрывают запястья, как будто бы он носит одежду другого, более низкого и щуплого человека.
— Ого, — приподнял бровь репортер. После чего игривым жестом вытащил свой блокнот и прошептал: — Теперь, мисс МакГрегор, вопрос — зачем?
Словно чувствуя неладное, мужчина снова вскинул на них через проход подозрительный, опасливый взгляд.
Сонно приподняв голову, Талли села на скамье и тоже посмотрела на мужчину.
— Керри, это же наш друг. Он показал нам с Джарси такой красивый рисунок дома мистера Вандербильта как раз перед тем, как ты села в Нью-Йорке в поезд.
Человек побледнел. Он явно не хотел, чтобы об этом узнали остальные.
Керри протянула ему руку — хорошие манеры забывать нельзя.
— Керри МакГрегор.
Он протянул свою, и рукопожатие состоялось.
— Марко Бергамини, — представился он. — Его губы выговаривали слова очень отчетливо, старательно произнося все звуки — несколько странная манера произносить собственное имя. — А это, — указал он на спящего ребенка примерно лет восьми, — Карло. Мой брат.
И снова эта нарочитая аккуратность в произношении имени. И имя мальчика было другим, не тем, что этот человек выкрикнул там, на перроне.
Склонив голову набок, Керри улыбнулась.
— Новое место — новые имена?
Тетя Рема повернулась к ней и слегка округлила глаза.
— Иногда бывает, что дар может обернуться здоровенной занозой в ослиной заднице…
Да нет, хотела возразить Керри. Никакой это не дар.
Вот ее бедная мама всегда лежит в постели, зачастую в таком горе, что не может пошевелиться, рожая одного за другим младенцев не крупнее кукол из кукурузных початков и таких же неживых. И отец — совсем неплохой человек, когда трезвый. Но настолько другой, когда пьян.
Как будто виски, просачиваясь ему в мозг, распаляло там все тлеющие угли предательства — каждое падение цен на зерно, каждое унижение от торговца, который требовал наличные вместо бартера. Все это уносилось в его кровь и собиралось, как казалось Керри, в правой руке.
Так что Керри смолоду научилась слышать, когда походка отца становилась неровной — он спотыкался, поскальзывался. Различать малейшую запинку в речи.
Чтобы знать, когда надо хватать близнецов и бежать.
Так что нет. Это был не дар. Просто навык выживания, который она обрела не по доброй воле.
Не-Марко Бергамини открыл было рот, чтобы защитить себя и свое имя, которое она подвергла сомнению. Но потом поднял руку и коснулся своей кепки.
— Честь имею.
— Взаимно, — ответила Керри, и он отвернулся.
Она склонилась к тете и прошептала ей на ухо:
— Рема, а почему у него были рисунки Билтмора?
— Если б ты тут не обвиняла его в том, что он выдумал свое собственное имя, глядишь, он и сам бы тебе рассказал. — Но тут Рема вдруг уронила клубок. — Мы уж почти дома, а я напрочь забыла, что у меня есть.
Она развернула сверток из красной материи, и по всему вагону разнесся аромат запеченного окорока и корицы. Потом подняла большую банку, стоящую у нее в ногах, и отвинтила металлическую крышку.
— Пусть сладкое молоко и не охладилось, но не думаю, что оно свернулось, — мои ноги подсказывают, что пол у них тут вполне холодный. — Она засунула ножичек с широким лезвием в баночку поменьше, наполненную печеными яблоками. Вложив по куску ветчины в две булочки, она намазала каждый из них яблочным пюре и протянула близнецам. Потом сделала то же самое для репортера, а потом еще три, которые передала Керри, а та, в свою очередь, отдала два из них не-Марко Бергамини и его брату, который только проснулся.
Рема кивнула в сторону малыша.
— У бедняжки, небось, уж колики начались, сколько он уже путешествует.
— Он так голоден, что ему невесело, — транслировала Керри, и оба итальянца явно выдохнули с облегчением.
— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал репортер, но при этом вернул свой бутерброд.
Рема нахмурилась.
— Сынок, это был кабан, который успел пожить на этом свете и не очень стремился жить дальше, если это тебя успокоит.
Керри открыла было рот, чтобы объяснить тете, в чем дело, но репортер улыбнулся Реме, и это ее успокоило.
— Мадам, спасибо, что вы угостили меня.
Керри откусила кусок, чувствуя, как яблоки, ветчина и булка буквально тают во рту. Потом она коснулась плеча Ремы.
— Мало ли что они тут думают, — сказала Рема. — В этом своем городище.
Старший итальянец, проследив, что Карло съел свою булку, откусил от своей.
— О-о-о, — сказал он, и это был почти стон. — Mio Dio.
Довольная Рема снова взялась за свое вязанье.
— Ну, и тебе mio Dio, сынок.
Ее спицы снова застучали. Снаружи начало смеркаться, и все посерело, но висящие в вагоне лампочки светились теплым желтым светом. Поезд постукивал и покачивался, и все они, сидящие в первом вагоне, постепенно смолкли. Заходящее солнце посылало сквозь окна свои последние лучи.
Керри пыталась представить себе, что ей нужно будет сказать. Как ты себя чувствуешь, папа?
Неплохо.
Я слышала, ты бросил пить. После всех этих лет, когда ты довел маму до могилы. Эгоистичная сволочь.
Она вздохнула. Не самое лучшее приветствие после двухлетней разлуки.
Ей хотелось бы, чтобы он умолял о милосердии. Вымаливал прощение.
Чего Джонни МакГрегор — окажись он хоть в пекле, хоть в потопе, а потом снова в пекле — не сделал бы никогда.
Керри ощущала убаюкивающее качание и постукивание поезда. Взбираясь все выше на Голубой хребет, вагон все сильнее раскачивался из стороны в сторону. Слева от нее попутчик с маленьким братом и свернутым рулоном бумаги, прижатым к груди, поглубже уселся на сиденье, опустил голову и задремал.
Поезд замедлил ход, и пролетающие за окном размытые зеленые контуры начали формироваться в очертания деревьев. Мимо нее по проходу пробирался пассажир. Керри почувствовала, что ее тело расслабилось впервые за все время после получения телеграммы.
И тут внезапно раздался визг тормозов. Поезд засвистел и накренился.
Итальянец вскрикнул, просыпаясь, и схватил своего маленького брата.
— Нет! — вскочил он на ноги. — Нет!
Глава 3
В темноте раздался резкий свист струи вырвавшегося из котла пара. Должно быть, это корабль. Приближается к верфи.
Или… нет… Только не корабль.
Он не мог размышлять. Не мог заставить себя думать. Перед глазами замелькали искры, руки опалило.
Они поймали его. Теперь вот-вот появятся их лица, злобные, распаленные.
— Нико, — пробормотал он. — Держись ближе ко мне.
Под ним тряслась земля, за первой на него накатывала другая волна этих яростных лиц.
Даже сквозь облако собственного страха он чувствовал запах смолы и дегтя, морской воды и пота.
— Мафиозные крысы, — ухмыльнулся один из них. — Чертовы лживые чесночники.
— Кто убил шефа, — поддразнивал другой. — Гнусные слизняки.
Один он бы еще мог спастись. Но он обещал.
Пригнувшись, прячась за корабельными клетями, он притянул к себе брата.
Снова крики, снова визг где-то внизу.
Все случилось сразу, внезапно: свист, возня. Схватив Нико, он вскочил. Его тело врезалось во что-то спереди, он отлетел назад.