— Знал одного армянина, — решил я привести пример из жизни, — утром зарядка, диета по Дюкану, во рту всё время инжир, не пил, не курил, прогуливался всегда подальше от загазованных центральных улиц. Короче, тоже делал всё, чтобы прожить длинную и счастливую жизнь. До тридцати не дожил. Сердце. А его однокашникам уже за пятьдесят перевалило — и курят, и пьют, и зарядку не делают, и смогом дышат. И хоть бы что.
— Армянин? — переспросил Саша. — Значит, не в своей среде жил. Здесь климат не для южного человека, плюс неэндемичные продукты, плюс чуждая среда обитания, плюс ещё что-нибудь. Вот в итоге и выходят одни минусы.
— И ещё он не принимал янтарную кислоту, — заключил я с иронией.
— Да, янтарная кислота… Это большой вопрос. На могильной плите твоего знакомого можно было бы с полным основанием высечь эпитафию: «Он вёл здоровый образ жизни». Здоровый образ жизни не для того, чтобы жить долго, а для того, чтобы жить качественно.
— А что значит качественно? — поинтересовался я. — Всё это общие слова. Приведи конкретный пример.
— Пример, пример… — задумался Саша, — конкретный… Начало восьмидесятых. На речном круизном пароходе «Советский Союз» познакомился со своей будущей женой. Королева была! На неё все мужики глаз тогда положили. А досталась мне. Не круиз был, а сказка из «Тысячи и одной ночи». Гуляли тогда на всю катушку. Главное — было на что. До этого год в геологической партии провёл в полярной тундре, деньги немалые заработал. Можно было квартиру купить. А я праздник жизни устроил. Вот и в Горьком, куда зашли на короткое время, сразу — в ресторан. Из окон Волга видна: теплоходы плывут, наш «Советский Союз» у причала отдыхает, день ясный — красота! Ну я шампанское брют заказал, чёрной икорки, фрукты… Сидим, наслаждаемся жизнью, шампанское в нос бьёт, икра на языке тает. Сейчас мне это и даром не надо. А тогда… Хотелось пыль в глаза пустить. Тем более что рядом королева такая.
Да ещё назойливо вертелось в голове: «Человек создан для счастья, как птица для полёта…» В школе ещё учили: не то Горький, не то Короленко.
Пока мы так сидели — а счастливые часов не наблюдают, — смотрю, а наш пароход уже швартовы отдаёт. Разворачивается и положенным курсом идёт вверх по течению. Выбегаем на набережную — всё, конец: машины у «Союза» на полный ход поставлены, только пенный бурун за кормой. Гудочком погукивает, бестия. Нас голяком на причале оставил. Что делаю я? Не могу же при своей королеве марку потерять. Приметил у четвёртого причала катер водной милиции на подводных крыльях. Подбегаю. Двое мильтонов сидят: один лейтенант, другой сержант, рубахи голубые, фуражки с белыми чехлами — красавцы.
«Товарищи, — обращаюсь к ним, — отсюда пароход только что отошёл, а мы отстали. Помогите, если можно». — «А чем мы поможем? — зевает лейтенант. — Не погонимся же за пароходом вашим, его и след уже простыл». — «Так я не бесплатно…» — «Не, у нас горючее лимитировано. Только по экстренному случаю выезжаем». — «Так это и есть экстренный!» — говорю. «Да-да, экстренный! Не хватало ещё, чтобы милиция туристов по Волге катала», — хриплым голосом заявил старшина, а лейтенант активно закивал головой и подтвердил: «Вот-вот, отродясь ещё такого не бывало».
«Ну, — думаю, — зря я, что ли, на Чукотке ноги и другие органы морозил?»
«Даю четвертной за посадку и ещё столько же, когда к борту «Союза» подойдём». Лейтенант посмотрел на меня снизу, оценил мою красавицу и произнёс умиротворённо: «С этого надо было и начинать…»
Сели мы в катер, сержант включил зажигание, катер взревел своим многосильным мотором, вышел на фарватер и сразу встал на крылья. Скорость почти как в самолёте. Моя Дульцинея от счастья сияет, водная милиция улыбается, а герой — я! Будто не на подводных крыльях летим, а на крыльях любви. Да в принципе так и было. Минут через пятнадцать показалась корма нашего ковчега. Лейтенант поравнялся с бортом, вырулил на уровень ходовой рубки и в мегафон дал команду: «Прошу сбавить ход! Примите на борт пассажиров!» Народ на палубу высыпал. Все глазеют. Капитан машину застопорил. Пароход по инерции всё ещё движется. Матросы парадный трап с левого борта приспустили, и катер к его нижней площадке плавно подрулил. Я свою даму под ручку с катера ссадил, сам героем на трап вспрыгнул, и мы красиво на борт своего парохода поднялись под завистливые взгляды пассажиров. Особенно женщин. Милиция сделала почётный круг около нашего белоснежного лайнера, пожелала нам счастливого плавания и была такова.
Нам тогда удалось догнать «Советский Союз». Сейчас это уже невозможно.
Два-три дня только и было разговоров по этому поводу на пароходе. Наше романтическое путешествие стало настоящим событием в спокойных речных буднях. Мы всюду видели восторженные, а иногда и завистливые взгляды пассажиров. Ну а я сравнивал себя, как минимум, с Гераклом, совершившим очередной, тринадцатый, подвиг.
Вот вам и пример проявления пламенных и почти бескорыстных чувств. Почему «почти»? В следующую же ночь сделал ей предложение стать моей женой. Здесь, конечно, корысти особой и нет, но время и ситуация были выбраны мною точно. Она, не скрывая своего восторга, сразу и согласилась.
«Вот оно, качество жизни, — думалось мне, — вот оно, «горьковское» счастье!»
По прошествии лет всё это ушло в предание. Выросли дети. Нас оставили в двухкомнатной квартире. И это отчасти спасает: у неё своя комната, у меня своя. Говорить нам не о чем. Общих тем и похожих взглядов на жизнь не оказалось. Жена моя стала толстой, неповоротливой и непривлекательной. Пересекаемся изредка на кухне. Она готовит для себя, я, соответственно, для себя. Еда её, в отличие от первых лет супружества, стала невкусной, пресной, просто несъедобной. А какая была кухарка! Борщи с золотистой масляной плёночкой — не оторваться, шедевр! Беляши — за уши не оттянешь! Треска в томате — гастрономический изыск! А потом всё хуже и хуже. В конце концов — никак. Пришлось самому стряпать. Да у меня уже и диета своя. Беляши из неё, например, исключаются полностью. И так далее. В общем, стали совершенно чужие люди. Почему так? Никто не знает. Печально всё это. А ведь готов был на безумства ради неё. А сейчас и видеть неохота. Совершенно другой человек. Ну, и я для неё, наверное, тоже. Преимущества автономной жизни всё-таки перевешивают её недостатки. Так мне видится сейчас. Не надо отчитываться: куда пошёл, о чём думаю, почему так поздно, зачем новый пиджак надел; положил вещь на место — там её и взял, всё на своих местах, на своих полочках, порядок, и никакой суеты… Не прав был Алексей Максимович. Пушкин оказался мудрее: «На свете счастья нет, но есть покой и воля».
На какое-то время Саша пропал из поля моего зрения. Ларёк его на рынке опустел, а потом и совсем исчез — снесли. Но однажды совершенно случайно встретил его на юрмальском пляже рано утром. Он прогуливался по песчаной прибойной полосе — дышал озоном набегающей на берег волны.
Саша, как всегда, очень приветливо поздоровался. Мы сели на ближайшую скамейку и стали делиться новостями. Новости были обычные. Ничего особенного за это время не произошло, если не считать, что Саша бросил свой антикварный бизнес, поскольку хозяин повысил арендную плату. И антиквар, подогнав дебет к кредиту, осознал, что дальнейшая его деятельность на этом поприще — это сплошной убыток. А делиться пенсией с хозяином по меньшей мере смешно.
— Пенсия небольшая, — отметил он, — но мне хватает. Я же по ресторанам не бегаю и по круизам не шастаю, как в бесшабашные молодые годы. Был, конечно, какой-то примитивный, искусственный смысл в моей торговле барахлом. А сейчас и занять себя нечем. И борьбы за существование нет. Всё как-то гладко идёт, без особых эксцессов и волнений. Стимулы ушли, остались одни прожитые годы. Да старые книги. Гоголем упиваюсь. Сколько в нём правды жизни! Разве современный писатель способен на такое богатство изображения человеческих характеров?
— За здоровьем всё так же следите?
Мы почему-то перешли на «вы».
— Больше по инерции. Состязаться не с кем. Дядька ушёл в мир иной. Не то янтарной кислоты перебрал, не то ещё что-то не так сделал. Ведь никто и не знает, как надо, а как не надо. Всё это от ума. А ум наш недалёк. Сами знаете. С ним в царствие Божие не попадёшь.
Нас постепенно стали досаждать мелкие дюнные мушки. Садились на руки, на голые икры (поскольку мы были в шортах), реже на лицо. Саша никак не реагировал на их назойливое посягательство. Но они ползали по коже, неприятно щекотали, и я стал бить по ним ладонью.
Когда пара мушек упала на влажный песок, Саша сильно изменился в лице и, с укоризной посмотрев на меня, произнёс:
— Зачем же так?! Это абсолютно безобидные создания. Вы только посмотрите, как гениально они сотворены. Какое совершенство и свобода полёта. А фасеточный глаз? Такого глаза нет ни у одного животного, ни у человека. Муха видит то, что человеку никогда не увидеть. Поляризационное зрение — это почти шестое чувство. Поэтому-то муху так нелегко поймать. Я бы на вашем месте не стал уничтожать это творение лишь из-за того, что оно по своей естественной природе вдруг село на ваши телеса…
Саша встал, посмотрев на меня с большой укоризной, и молча, не попрощавшись, пошёл, свесив голову, дальше, по своему выбранному маршруту. Всем своим видом он походил на только что прибитую мной муху. После этого случая я больше его не встречал.
Антарктида без купюр
Книга судеб бухты Ардли
Заканчивался 1973 год. Наш теплоход обеспечивал 19-ю Антарктическую экспедицию, и мы, преодолев по меридиану всю Атлантику, зашли на один из многочисленных островов Антарктического архипелага, отделённого от Южной Америки самым коварным проливом Дрейка. Остров этот, названный русскими моряками Ватерлоо, находится на стыке двух океанов — Атлантического и Тихого. В юго-западной части острова имеется удобная глубоководная бухта Ардли, на берегу которой в тот год мирно соседствовали всего две научные полярные станции: советская «Беллинсгаузен» и чилийская «Президент Эдуардо Фрей».