Прикладная топография
Две двери, между ними полтора метра пространства, где надо было подождать, пока медсестра закроет на ключ одну дверь и откроет другую.
Сразу при входе – три телефонные будки. Пара одиночных палат, гостиная и кухня (она же столовая). Все это производило на посетителей приятное первое впечатление.
Впрочем, за поворотом после гостиной все менялось.
Там начинался очень длинный коридор, слишком длинный. Семь-восемь двухместных палат с одной стороны, а с другой – дежурная комната медсестер, по бокам от которой располагались комната для совещаний и кабинет с ванной для гидротерапии. Психи налево, персонал направо. Туалеты и душевые тоже были по правую руку, напоминая нам о том, что персонал считает себя вправе следить за нами где угодно.
Доска, на которой зеленым мелом были написаны два десятка имен, напротив которых мы писали белым мелом: куда идем, во сколько уходим, во сколько возвращаемся – и так каждый раз, когда мы выходили из нашего отделения. Доска висела прямо напротив комнаты персонала. Если кому-то запрещалось покидать отделение, главная сестра тем же зеленым мелком делала пометку рядом с именем: «Не выпускать». А если у нас ожидалось пополнение, сестры записывали новое имя на доске, причем еще до того, как привезут новую пациентку. Если кто-то выписывался или умирал, то в память о них сестры на какое-то время оставляли их имена на доске.
В конце того ужасного коридора находилась не менее ужасная рекреационная комната с телевизором. Но нам она нравилась. По крайней мере, больше гостиной. Здесь царил бардак, здесь всегда было шумно и накурено, а еще, что самое главное, она находилась с левой, безумной, стороны. Гостиную мы считали территорией персонала. Мы не раз предлагали перенести наше еженедельное собрание из гостиной в рекреационную, но успеха так и не добились.
За рекреационной находился еще один поворот, а уже за ним пара отдельных палат, одна двойная, туалет и изолятор.
Изолятор был размером с обычную ванную комнату. Единственное окно находилось в двери, и стекло было с проволочной сеткой. Сквозь него сестры могли следить, чем ты там занимаешься, хотя заниматься там было в общем-то нечем. Кроме голого матраца на зеленом линолеуме, там ничего не было. Стены облупились, словно кто-то царапал их ногтями или грыз зубами. Изолятор должен был быть звуконепроницаемым, но на деле все было иначе.
Можно было забежать в изолятор, закрыть за собой дверь и поорать там. Затем можно было открыть дверь и уйти. Крики в любом другом месте расценивались как «нарушение порядка» и не поощрялись. А в изоляторе можно было орать сколько угодно и без последствий.
Еще можно было попросить, чтобы тебя там заперли. Мало кто обращался с такой просьбой. Чтобы тебя потом выпустили, надо было опять просить сестру. Сестра глядела на тебя сквозь окошко в двери, как на пирог в духовке, и решала, готова ли ты выйти.
Согласно неписаным правилам, если ты зашел туда добровольно, любой мог к тебе присоединиться. Сестра могла попросить тебя не кричать и начать выяснять, почему ты это делаешь. Любой другой псих мог зайти и тоже закричать. Отсюда и пошла практика изоляции по желанию. За возможность остаться наедине с собой приходилось платить собственной свободой.
Но главное предназначение изолятора – это изоляция тех, кто совсем слетел с катушек. Уровень шума и демонстрируемого несчастья в отделении мог колебаться, но только до определенной черты. Если кто-то на протяжении нескольких часов не мог удержаться в рамках допустимого, этот человек попадал в изолятор. Как объясняли сестры, в противном случае градус нашей шизанутости повысится, и они потеряют контроль над ситуацией. Но никаких четких критериев у них при этом не было, такие решения всегда принимались в индивидуальном порядке.
Изолятор был весьма действенным средством. Проведя там день или ночь в безделье, люди в большинстве своем успокаивались. Если этого не происходило, их переводили в особое отделение с режимом усиленного наблюдения.
Двойные двери при входе, стальные сетки на окнах, пластмассовые ножи на кухне, где можно находиться исключительно под надзором медсестры, отсутствие щеколд на дверях в туалете – все это было частью «обычного психиатрического наблюдения». Отделение, где практиковался режим усиленного наблюдения, было совершенно другим миром.
Прелюдия к мороженому
Больница располагалась на холме за городом, прямо как в кино про психов. Наша больница была знаменита, тут побывало множество великих поэтов и певцов. Интересно, это клиника специализировалась на поэтах и певцах, или же безумие было специализацией поэтов и певцов?
Самым известным пациентом был Рэй Чарльз. Мы все надеялись, что он вернется и споет нам, высунувшись из окон отделения по реабилитации наркоманов. Не вернулся.
Но у нас было целое музыкальное семейство: Тэйлоры. Джеймса перевели в другую больницу еще до моего появления, зато оставались Кейт и Ливингстон. В отсутствие Рея Чарльза их блюзов на простых акустических гитарах нам хватало, чтобы погрустить. Когда грустно, всегда хочется услышать собственную печаль, обращенную в звуки.
Поэта Роберта Лоуэлла я не застала. Сильвия Плат была, но совсем недолго.
Даже не знаю, что такого в этих ритмах, рифмах и каденциях, что сводит их создателей с ума.
Территория вокруг больницы была огромной, ухоженной и, по большому счету, нетронутой, так как нам обычно не разрешали гулять на улице. Но время от времени нас в качестве особого поощрения выводили в город есть мороженое.
Во время таких походов по структуре мы напоминали атом: ядро из психов, окруженное нервными сестрами-электронами, заряженными осознанием того, что нас нужно оберегать от остальных. Или оберегать жителей городка Бельмонт от нас.
Городок был не бедный. Большинство его жителей были инженерами или технологами-управленцами. Еще в городке было много последователей Общества Джона Берча, ультраправой организации с долгой историей. Здание Общества находилось с восточной стороны города, больница – примерно на таком же расстоянии, но с западной стороны. Для нас это были две стороны одной и той же медали, хотя я уверена, что члены Общества думали совсем иначе. Как бы то ни было, Бельмонт был зажат между нами. Инженеры это знали и старались не глазеть, когда мы приходили в кафе за мороженым.
Просто сказать, что мы ходили в сопровождении группы медсестер, – это очень сильное упрощение. На самом деле на каждого пациента приходилось определенное количество медсестер, определялось это сложной системой привилегий, не говоря уж о том, что далеко не всем разрешали выходить в город.
Шкала привилегий начиналась с их отсутствия: запрещено покидать территорию отделения. Лиза частенько оказывалась в такой ситуации. Иногда ее переводили на следующую ступень: «усиленное наблюдение». Это означало, что ей разрешается покидать пределы отделения в сопровождении двух сестер, но разрешение распространялось только на кафетерий и на кабинет трудовой терапии. Хотя у нас и было достаточно много персонала, на деле это зачастую означало, что из отделения ты не выйдешь. Редко когда сразу у двух сестер было время, чтобы взять Лизу под руки и оттащить ее на обед. Еще было «персональное наблюдение»: это когда сестра и пациент слиты воедино, как сиамские близнецы. Некоторых пациентов переводили на такую систему даже в пределах отделения. В этом случае у тебя словно появлялись лакей и паж. Или нечистая совесть. Тут уж все зависело от медсестры. Но если с медсестрой не повезло, то это было большой проблемой, поскольку назначали их на долгий срок, чтобы они могли «лучше понять пациента».
Система привилегий была очень запутанной. За персональным наблюдением следовало «общее» (одна сестра на двух пациентов), а за ним – «групповое» (одна сестра на трех-четырех пациентов). За хорошее поведение в группе переводили на так называемое «телефонное наблюдение». Это позволяло самостоятельно добираться до места назначения в пределах больницы, но сразу по прибытии необходимо было позвонить главной сестре. Прежде чем возвращаться, нужно было отзвониться еще раз, чтобы она могла высчитать время и расстояние, если ты вздумаешь сбежать. Еще было «взаимное наблюдение», когда двоим не сильно сумасшедшим пациентам разрешали ходить вместе. Ну а самое лучшее – это «режим частичного доверия», когда тебе разрешалось передвигаться по всей территории больницы безо всякого сопровождения.
Но что бы ни было разрешено на территории больницы, за ее пределами действовал свой набор правил. И взаимное наблюдение, и даже режим частичного доверия за пределами больницы зачастую превращались в групповое наблюдение.
В общем, когда мы со свитой медсестер вошли в кафе на Уэверли-сквер, организация атомов в нашей молекуле была гораздо сложнее, чем казалось женам инженеров, которые сидели за стойкой, попивая кофе, и вежливо притворялись, будто не замечают нас.
Лизы с нами быть не могло. После третьего побега ей в лучшем случае удавалось перейти на персональное наблюдение. Полли была в той же ситуации, но в город она с нами всегда выходила – в ее случае персональное наблюдение необходимо было только для того, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Мы с Джорджиной были в группе, но поскольку в ней больше никого не было, по сути, это было общее наблюдение. Синтия с подругой марсианина были под общим наблюдением, и оттого складывалось впечатление, будто мы с Джорджиной настолько же психи, как и они. А это было не так, и нам было немного обидно. Лучше всего дела обстояли у Дэйзи: у нее была полная свобода передвижения как в больнице, так и за ее пределами. Никто не мог понять почему.
Шесть пациенток, три медсестры.
До городка было минут десять-пятнадцать ходьбы. Чем дальше мы отходили от больницы с ее розовыми кустами и величественными деревьями, тем более нервными становились медсестры. Но к тому моменту, когда мы добирались до дороги, они настигали нас и замолкали. При этом выглядели они совершенно беззаботно, они всем своим видом словно говорили: «Я – не медицинская сестра, которая ведет шестерых психов есть мороженое».