Таких совпадений не бывает.
Не бывает, черт бы тебя побрал.
Что же ты тут забыл, Алексей Дмитриевич?
– Все в порядке? – участливо спросила Дегтярева.
– Да, – Нина потерла висок, – да. Все в порядке. Голова болит.
Нина прошла в буфет, присела на диванчик и открыла глянцевую тисненую папку с эмблемой СтарГУ – глуповатым медведем, попирающим страницы раскрытой книги. Сверху лежало расписание мероприятий на нежно-розовом листочке. Подумалось, что бумагу выбирала, наверное, рыженькая Дегтярева.
«Открытие ВКПП – 12:00».
Никакого душа, ни получаса сна, даже линзы на пять минут снять не получится, даром что в глаза будто песку нанесло. Только и остается, что утешаться очередной чашкой кофе, который здесь, ясное дело, хуже, чем в гостинице, и прикидывать в уме, когда удастся выкроить время для следующей. В комитете они называли это «жить на кофейной тяге».
«Кофе-брейк – 13:00».
В кармашке шикарной папки лежали два разноцветных бумажных квадратика со смазанными штемпелями юридического факультета – талоны на обед и кофе-брейк.
За соседним столиком девица в ярко-розовом потрошила свою папку и комментировала кому-то по телефону:
– Мерч, конечно, отстойный. Совьет стайл. И на кофе талоны, господи! Прикинь?
У входа произошло какое-то шевеление, очередь за кофе смешалась, и на середине, под роскошной люстрой в стиле сталинский ампир, возникла высокая женщина с лиловыми волосами, возможно, та самая Марья Михайловна, которой звонили по поводу Нины:
– Проходите в зал, не скапливайтесь здесь и в холле. Через десять минут начнем вводные мероприятия. Вход в зал с напитками запрещен! Все слышали?
– Типичная советская квочка, – прокомментировала девица своему собеседнику, – орет громче, чем в матюгальник.
Нина скомкала во рту остатки кофе, мысленно взмолилась: «Только не столкнуться с Яловым сейчас». Проходя мимо зеркала, мельком взглянула на себя и поморщилась. Господи, мятая вся какая-то, облезлая, как дворовая кошка.
– Ну и совок, – закатила глаза девица, когда они наконец втиснулись в зал. – Кресла эти, мозаика… Взвейтесь-развейтесь!
«Москвичка небось», – неприязненно подумала Нина и из вредности заняла откидной стул, на который нацелилась девица.
Людей на открытии было много, и, сколько она ни пыталась, найти Ялова в толпе не смогла. «Может, он не приехал. Не смог. Это же Комитет, а не институт благородных девиц». Последняя фраза прозвучала у нее в голове голосом Ялова, и она едва не сплюнула себе под ноги от омерзения.
К трибуне по очереди выходили организаторы и несли бодрую чушь. Восточного типа мужчина предлагал запретить семейное право, так как оно ведет к разрушению института семьи; крупная женщина в зеленой хламиде с оранжевым цветком в волосах жаловалась на засилье клипового мышления у молодежи.
Нина достала телефон и уткнулась в экран, как и большинство присутствующих в зале. Настучала сообщение Диме.
Нина: привет.
Нина: ты как? Я на открытии.
Нина: господи, какой идиотизм. Как это пережить?
Дима: крепись, Нинуля. Ты заселилась?
Нина: куда там! Только после 14.00.
Дима: посри только обязательно.
Дима: ахахах, я имел в виду поспи.
Нина: ахахха, ок.
На фоне пыльного бархатного занавеса председатель студенческого научного общества тянул по бумажке унылую приветственную речь.
Ноябрь –
месяц туманов,
месяц голых черных ветвей, которые расползаются по небу трещинами на дагерротипе,
месяц воющих сирен «скорой» и жестокой головной боли,
месяц хрустящего мокрого гравия, гниющих листьев и набитых трамваев, за окнами которых разливается нефтяная темнота.
В номер Нину заселили только в половине третьего.
«Там кран течет, – мрачно сообщила портье. – Чинят. Ждите».
Разбавлять свой спич извинениями она посчитала излишним.
Когда Нину наконец впустили в тесный и душный номер, устланный зеленым ковролином с королевскими лилиями, она готова была плакать от облегчения.
Прежде всего, конечно, линзы. Левая под белую крышку, правая – под синюю. В санузле пахло дезинфицирующим средством, и ее затошнило.
Будильник на 18:00.
Душ.
Халат.
Одеяло.
Сил сушить волосы феном не осталось – сами высохнут.
Балансируя на грани яви, Нина услышала полустертый из памяти голос Ялова.
«Я приехал», – сказал он кому-то.
Наверное, это был уже сон.
Санкт-Петербург, 2010
– Те, у кого есть долги по сессии, не могут выбирать себе место прохождения учебной практики, – голос у Глеба был тихий, и перекричать разошедшуюся группу никак не получалось.
– Я пересдала гражданку, мне можно выбирать?
– А я уже работаю, я могу по месту работы проходить?
– А мне папа обещал оформить, у нас вроде бы есть с ними договор…
– А я… а я…
– Не усердствуй, Глебец, попка треснет, – метнула парфянскую стрелу недавно отвергнутая старостой Надя Малинина. – Видишь, всем безумно интересно. Чай, без тебя как-нибудь разберемся.
Глеб еще пару раз попытался перекричать однокашников и махнул пухлой ладонью: мол, пусть их.
Списки появились через неделю. Дождавшись, пока схлынет толпа, Нина подошла к стенду, увидела заветное слово «комитет» и разве что в ладоши не захлопала.
– Везучка! Сука Глебец!
Малинина плакала в углу злыми слезами: явно не без участия старосты ее засунули в прокуратуру Дальносельского района. Дорога в один конец – час сорок, если повезет и без пробок.
К первому визиту в Комитет Нина готовилась, как к свадьбе: сходила на маникюр, отпарила деловой костюм и попросила Ленку Симнишкене завить ей волосы. Сама так и не научилась управляться с плойкой – на школьные праздники ее всегда «крутила на железные» бабушка.
Завивка, впрочем, долго не продержалась, да и пиджак успел помяться, пока Нина торчала в коридоре под дверью нужного кабинета.
– Ты кто? Общепомка? – спросил ее парень в полосатом свитере и в очках, похожий на школьного учителя.
– Я на практику.
– В общем, общепомка. Ясно. Заходи, нечего тут сидеть. Он скоро придет.
Звучало обидно. «Общепомка» (как потом выяснилось, уродливое сокращение от «общественной помощницы») напоминала по звучанию «простипому», вкусную сплюснутую рыбу, которую любила бабушка.
Бабушкина подруга, тощая и прокуренная до хрипоты Нелли Ильинична, шутила с порога:
– Я, Лидок, проституточки принесла. Пожарим?
Бабушка закатывала глаза:
– Нелли, что за пошлость! – и бережно принимала из обтянутых лайкой рук остро пахнущий пакет.
В Комитете рыбой не пахло, только табаком, совсем как у бабушки на балконе. Нине почему-то казалось, что все там должно быть особенное, красивое, сияющее, как в американских сериалах, но на деле кабинет, который очкастый следователь делил с ее куратором, оказался маленьким, тесным, заставленным видавшей виды советской мебелью.
Над столом куратора висел распечатанный на принтере портрет Глеба Жеглова с подписью: «Вор должен сидеть в тюрьме… и будет, если я правильно составлю обвинительное заключение».
На подоконнике медленно умирал фикус.
За окном бежали к горизонту железнодорожные рельсы, много-много пар, как бывает на вокзалах.
– Жарко тебе, наверное, – покосился на нее очкастый. – Тебя как зовут? Нина? Ага, как мою бабушку. А меня Коля. Вешай, Нина, куртку в шкаф. Не, не в тот, дальше. Ага. Держи коробку, а то выпадет. Молодец. Хочешь, чаю себе налей. Только с этим, как его… термопотом разбирайся сама, мне некогда. Был же нормальный чайник, нет…
Дверные петли заорали дурниной.
Нина подпрыгнула.
Коля оторвался от бумаг и отсалютовал по-пионерски.
– О, Алексей пришел. Это, Нина, господин Ялов, старший следователь по особо важным делам. Леха, это Нина, общепомка. Не моя, кстати, твоя.
– Вот так уйдешь на час, а тут уже моя завелась. Увлекательно.
– Здравствуйте.
Нина набычилась: терпеть не могла эти «заигрывания без пряников», но взгляд не отвела. «Надо сразу себя поставить», – учила бабушка. Раньше получалось, а в этот раз как-то не очень.
Пришлось признать, что Ялов этот ничего, красивый. Лицо, как у декабриста. Глаза карие, серьезные, но никакой в них собачьей тоски, а с улыбкой так сразу и не разберешься – есть она или нет.
– Салют, – сказал.
Сел за стол и зарылся в документы.
– И он действительно пропитал этой дрянью книгу! Представляешь? Хотел отравить жену, а отравился сам. Борджиа недоделанный! Откуда только эти идеи берутся?! – Коля хлопнул ладонью по стопке документов и вскочил из-за стола.
– Эй, Вогулка, знаешь, откуда идеи берутся? – Ялов повернулся к ней и наклонил голову к плечу.
Нина мигом считала игру. Как понял, что она не тупая, как пробка, ежедневно бомбит вопросами из разных областей и искренне веселится, если она чего-то не знает.
– Во-первых, я не вогулка, а русская. Сами манси, кстати, не очень-то жалуют это название, оно вроде оскорбления. Меня зовут Нина, пожалуйста, так меня и называйте.
– А во-вторых? – уголок рта у Ялова чуть дрогнул, обозначая улыбку. Знал, конечно, что она поведется.
– Во-вторых, злодей (прихватила это словечко у Коли) мог взять эту идею из двух книг. Либо «Королева Марго», где короля отравили книгой о соколиной охоте, либо…
– Либо?
– Либо «Имя Розы» Умберто Эко.
– Недурно, – он выглядел удовлетворенным. – Ты перепечатала протокол?
– Почти.
– Когда закончишь, сходи в магазин, будь другом.
– Алексей Дмитриевич, это не входит в мои обязанности.
– Я помню. Это дружеская просьба.
– Нин, прихватишь что-нибудь от головы? Лучше цитрамон, наверное, – включился Коля.
– Тяжко после вчерашнего?
Тонкая улыбка захватывала лицо Ялова, но не делала его мягче, напротив, словно углы проступали из-под кожи.