— Выходит, ты немец по национальности? — спрашивал Федор Рвачев.
— По национальности — немец, а по духу русский. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.
— Уже вынюхал? А вот нос у тебя, щучья ты голова, не нашего раскроя.
— Я не щучья голова!
— Чем здесь пахнет, мне известно с детства.
— И мне, я не чужой.
— А чего тогда рыщешь по округе? Что высматриваешь?
— Широка страна моя родная. Что в ней высмотришь? Много в ней лесов, полей и рек.
— Почему же поперся к немецкой полевой кухне? В расположение воинской части?
— Маму с папой ищу, а они — немцы. Вот немцев увидел — и поперся к ним. Родители, говорю, потерялись…
— Как так потерялись? Взрослые, поди?
— Само собой, взрослые. Мама с папой детьми быть не могут. Пора знать.
Полицейский досадливо крякнул.
— Не пудри мне мозги, щучья голова! — Федор Рвачев провел пальцами по клеенке. — Расскажи с подробностями, как потерялись родители.
— Какие подробности? Потерялись — и все!
— Подробности! — разозлился полицейский. — Где потерялись?
— Да нигде! У самого леса. Там, где железнодорожная станция. И цистерны с бензином.
— А кто тебе сказал, что в цистернах бензин?
— Ну, даете, дядя! Там же запах такой — невпротык!
— Вот-вот, я же говорю: нос у тебя не нашего раскроя. А что вы делали в лесу? Партизан искали?
— Никого мы не искали. Ночевали, и все тут!
— Хорошо, ночевали. А утром проснулись — и разбежались?
— Не утром. А еще ночью. Ночью налетели наши самолеты…
— Какие — "наши"?
— Сам знаешь, какие. Словом, налетели, и пошло-поехало… бомбежка и все такое…
— С тех пор и разыскиваешь родителей?
— Ага.
— А не помнишь, когда это произошло: "бомбежка и все такое"?
Колька не уловил подвоха.
— Как не помнить? — почесал затылок, припоминая.
— Врать ты мастак, щучья голова. Не было у нас никаких бомбежек.
— Как не было, когда было, — растерялся Колька.
Ох и всыпал бы Федор Рвачев этому пацану! Но больно уж нужен он. Благодаря его знанию немецкого языка, появляется реальный шанс сунуть фольксдойча переводчиком в созданную фашистами сельскохозяйственную комендатуру, которая, как полагали в отряде, ведет какую-то таинственную деятельность под прикрытием своей мирной вывески.
Полицейский встал из-за стола, прошелся по скрипучим половицам.
— Слушай, пацан! Не было еще такого случая, чтобы родители от детей бегали. Где тебя потеряли, туда и вернутся. Так что сиди здесь и не рыпайся. А чтобы не зря хлеб наш ел, мы тебе работенку подыщем.
— Нет! — заартачился Колька.
— И зарплату положим.
— Оставьте меня в покое!
— Хорошо, тогда засадим в кутузку. И будешь там куковать в ожидании родителей. Дошло?
До Кольки дошло.
— А работа не пыльная? — спросил он, сдаваясь.
— Самая то! Шпрехать с немцами в комендатуре и нам их шпреханье переводить. По рукам?
— По рукам.
— Стой! Тебе говорят! Куда побег?
— Не побег я никуда, — напряженным голосом ответил Володя подступающему к нему мальчишке, лет пятнадцати, косматому, в длинном до пят сером плаще, перетянутом в талии веревкой, с зажатой в кулаке лимонкой.
Еще несколько минут назад он спал, подложив котомку под голову. Сон его был по-звериному чуток, и стоило возле ночлега появиться незнакомцу, как Володя вскочил на ноги. Он готов был дать стрекача, но незваный гость замахнулся на него гранатой.
— Что у тебя там? — спросил угрожающе, показывая на котомку.
— Пара белья! А кто ты вообще такой, чтобы тебе докладывать?
— Я Виктор — грабитель с большой дороги. Показывай, что у тебя!
— А это ты видел?! — Володя выхватил из кармана холщовых штанов "вальтер", обмененный у Кольки на мамин наган.
— О-о-о! — растерялся Виктор и, сделав шаг вправо, спрятался за деревом. — И ты, как я вижу, грабитель.
— Но с другой дороги.
— Тогда давай разойдемся.
— Не балуй! — сказал Володя, обошел прикрывающее мальчишку дерево. — Положь гранату.
— Нельзя. Взорвется.
— Положь. Если раньше не взорвалась, то и сейчас не взорвется.
— А зачем она тебе?
— Для коллекции.
— А с чем я останусь?
— С носом!
— Дурак ты!
— Сам дурак!
— В этот раз твоя правда, — согласно кивнул Виктор, бросил гранату на землю, меж тополиных корней. И как ни в чем не бывало, спросил: — Шамать нечего?
Володя поднял лимонку и по весу ее убедился: ненастоящая.
Виктор поспешил с объяснениями.
— Я ее смастерил самолично. Из папье-маше.
— Кружок — "Умелые руки"?
— Какой кружок? Я художник, понимаешь? Брожу — заказы нахожу. Немцам пишу портреты. За жратву. Крестьянам — русалок. А гранату сделал на всякий пожарный случай. Для самообороны.
— А если поймают с ней?
— Не расстреляют. Игрушка!
— Ну, тогда угощайся, пока жив.
Володя присел на пенек. Развязал котомку. Вытащил ломоть хлеба, пять печеных картошек, две луковицы.
Виктор радостно потер ладони. Разложил плащ на земле, словно скатерть.
— Налетай — подешевело, было рубль — стало два. — С хрустом погрузил зубы в сочную луковицу — не поморщился, закусил картошкой. — Пойдешь со мной?
— А откуда ты и куда?
— Из детдома. Немцы нас на улицу повыгоняли. Вот и тащусь, куда ноги смотрят.
— А родители? Померли? Или — что?
— "Или — что…" — отшутился Виктор. — Я подкидыш… — И гнусаво затянул: — Я не мамин, я не папин, я на улице родился, меня курочка снесла…
— С тобой не соскучишься.
Виктор тут же подхватил:
— А вдвоем еще веселей на большой дороге.
— У меня своя дорога. В Шандрыголову.
— Куда? — недопонял Виктор.
— Село такое. Шандрыголова. Там кумовья тетки моей Феодосии Павловны проживают. Перебьюсь у них, а там и за линию фронта подамся.
— Без опознавательной фотки тебя и наши за своего не примут.
— Чего?
— А вот чего! Как тебя звать-величать?
— Володя Гарновский.
— Сейчас тебе будет "аусвайс". — Виктор вытащил из-за пазухи стопку нарезанных листов плотной бумаги и карандаш. — Гляди-ка сюда! — показал палец над головой. — Позируй! Не знаешь, что это такое позировать? Тогда просто замри. Это одно и то же. — И эскизно набросал рисунок, внизу подписав: "Здесь изображен Володя Гарновский из деревни Шандрыголова. Прошу любить и жаловать".
Володя с удивлением присвистнул, разглядывая свой портрет, воссозданный за считаные минуты.
— Где ты так наловчился?
— Нигде! Я просто-напросто вундеркинд.
— Не лопочи мне по-немецки, я не Колька, мой кореш из Славянска, чтобы шпрехать по-ихнему.
— Ну, как тебе объяснить? "Кинд" — это ребенок. А "вундер" — это особо одаренный.
— Вот сказанул! Какой из тебя ребенок, когда ты старше меня?
— Да, с тобой не поговоришь…
— А ты не придуривайся.
— Постараюсь, но трудно это на пути в Шандрыголову.
— Почему?
— Потому что — потому! Дурацкое какое-то название.
— Так ты со мной?
— Я с тобой. Иначе ты где-то заблудишься.
— Имя?
— Колька. Извините, Николай, — поправился мальчик и без смущения взглянул в глаза сидящего за столом зондерфюрера Клейна — начальника сельскохозяйственной комендатуры — розовощекого немца с мясистым носом, голым шишковатым черепом и давним шрамом на верхней губе, напоминающей заячью.
— Отчество?
— Вильгельмович.
— Фамилия?
— Розенберг, — напропалую врал Колька, сознавая, что его берлинский выговор производит впечатление.
— По национальности — немец?
— Фольксдойч.
— Это то же самое.
— Согласен.
— Родителей потерял? — продолжал допытываться гестаповец.
— Стало быть, потерял. Но с вашей помощью найду.
— Непременно! — пообещал зондерфюрер Клейн и посмотрел на Кольку поверх очков, став на какую-то секунду похожим на добродушного дедушку. — Благодарю за толковые ответы.
— Благодарю за толковые вопросы! Можно идти? — Колька вскочил со стула, руки по швам, носки врозь.
— Погоди. Твои данные пошлем на проверку. А сейчас… Сейчас слушай и запоминай. Мне нужен посредник-переводчик. Между мной и вашими крестьянами. Ты им и будешь. Согласен? — Зондерфюрер Клейн в ожидании ответа пошарил в полупустой пачке, лежащей на столе, у пепельницы, вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил.
— Как прикажете…
— Слушай и запоминай дальше. Ты будешь сопровождать меня в поездках, — часто затягиваясь, говорил немец. — Будешь посредником: я — крестьяне — ты. Перевод должен быть предельно точным. Иначе… Учти, мы умеем не только благодарить, но и наказывать. Поэтому работать придется… э-э, как это у вас говорят? Спустя рукава?
— Засучив рукава, — поправил Колька.
— Вот-вот, так и будешь работать. А сейчас… Сейчас иди — устраивайся.
В яру было покойно и сыро. Запахи жухлой травы и прелых сучьев поднимались вверх с сизоватым дымком костра, щекотали ноздри.
— Будем укладываться? — Володя вопросительно взглянул на Виктора.
— Ложись, дави медведя. А я еще покемарю у огонька.
Он подобрал по-турецки ноги. Вытащил из-за пазухи сигарету, воткнул в рот и, выпятив губы, чтобы не опалить бровей и ресниц, потянулся к огню.
— И чего это ты, как говорит мой друг Колька, за собственные деньги портишь свое здоровье? — спросил Володя.
— Э, здоровье! — Виктор сплюнул в костер и прислушался к шипению слюны. — К чему нам здоровье, когда жизни нет?
— Зря ты так.
— А по-другому, малец, нельзя! Жизнь — копейка, медный грош, дальше смерти не уйдешь. Думаешь, кто-то ценит твою жизнь? Немцы нас всех на большую дорогу выгнали. Пришли, заняли наш детдом, и сказали: "Вон, шантрапа!" Сколько теперь таких, как мы? Тысячи! И каждый не мамин, не папин. Черт знает — чей! Живет, как собака. И помирает, как собака. Какая в ней цена после этого — в жизни?
— Глупости все это.