– Он научит; я знаю, что научит! Он очень добрый! Он обещал купить «Эсмеральду», – проговорил уверенным тоном Филипп.
– Я рада за бедную девочку, – продолжала Туанетта, доделывая уши барашка.
– Можно мне поужинать, мамочка? Ужасно я голоден. Ты стряпала гумбо?
– Да, дорогой мой, все готово. Погоди немного, я должна кончить. Скоро придут за барашком. Остались только глаза.
С этими словами Туанетта выбрала темные листки анютиных глазок и искусно вставила их в приготовленные углубления.
– Не правда ли, совсем как живой? – сказала она, поднимая вверх барашка и глядя на него с восхищением. – Он такой беленький.
– Не знаю, – сказал Филипп, критически рассматривая изделие, немного склонив голову набок. – Но я больше люблю живые цветы.
– Не правда ли, совсем как живой? – сказала Туанетта, поднимая вверх барашка и глядя на него с восхищением.
В это время раздался звонок, и Филипп поспешил отворить калитку. Пришла служанка с корзиной за барашком.
– Он понравится барыне, – говорила она, отирая пот на блестящем черном лице, – она еще не знает, что барашек заказан. Это хозяин распорядился.
Туанетта завернула барашка в вощеную бумагу и осторожно уложила сверток в корзину.
– А теперь, дитя мое, – сказала она, когда женщина ушла, поминутно заглядывая в корзину, словно там лежало живое существо, – сбегай, запри калитку, а я накрою ужин.
Туанетта убрала оставшиеся цветы и застелила стол белой скатертью. Затем она отправилась в безукоризненно чистую кухню и принесла оттуда миску с дымящимся гумбо, блюдо разваренного риса, тарелку с бисквитами и кувшин молока.
Пока она собирала ужин, Филипп направился в свою спаленку, которая находилась возле их общей комнаты. Проходя через кухню, он залюбовался – как чисто и уютно было здесь! Стены общей комнаты почти сплошь были увешаны проволочными моделями цветочных украшений для похорон и свадеб. Тут были колокольчики и арфы, короны и звезды, подушки и подковы, полуоткрытые ворота и четырехлистный клевер, барашки и голуби, а между ними висело множество венков из белых бессмертников, на которых выделялись красные надписи: «Моему сыну», «Моей матери», «Молитесь за нас» и другие. Креолы часто покупали такие венки, и поэтому Туанетта делала их всегда про запас. Вечернее солнце заглянуло в окно, и модели сверкали, как серебро. Солнечные лучи придали нарядный вид всей комнате, осветив и белые стены, и красный кирпичный пол, и простую темную мебель. На дворе было уже темно и прохладно; последний луч солнца и теплые краски составляли приятный контраст с сумерками, будто создавали живописное полотно. Филипп любил это время дня. Его художественная натура наслаждалась своеобразной картиной окружающих предметов и красок. Помимо всего, это был его родной дом – единственный, который он знал, и он был ему очень дорог.
Он вошел в свою комнатку и увидел привычное: белоснежную постель с пологом от москитов, маленький столик у окна, уставленного букетами роз, здесь лежали его книги и аспидная доска, – и Филипп почувствовал не без гордости, что нет на свете лучшего уголка. Темная птичка прыгала на ветке за окном и чирикала: «Чик-чирик! Чик-чирик!» Умываясь и приглаживая волосы, Филипп удивительно точно повторил ее нежное чириканье. Затем он взял с полки над кроватью книги и отправился на веранду, где его ждала Туанетта. После ужина Туанетта, отодвинув кресло от стола, приготовилась слушать.
– Мамочка, – умильно проговорил Филипп, выбрав одну из книг и перелистывая ее, – я ужас как устал. Можно не учить сегодня урока?
– Нет, нет! – строго ответила Туанетта. – Разве ты хоть раз приходил в школу с невыученным уроком, с тех пор как впервые пошел к отцу Жозефу? Начинай же, голубчик! У меня есть еще работа, а тебе нужно готовить уроки. Что, отец Жозеф был доволен тобой сегодня?
– Да, мамочка. Он говорит, что я сделал разбор очень хорошо. Так нельзя не учить урока? Ну, ладно уж, начну.
И Филипп, сделав серьезное лицо, дрожащим голосом прочел «Отче наш». Когда он кончил, Туанетта наклонила голову и тихо произнесла: «Аминь». Исполнив эту важную обязанность, Филипп взял книги и уселся на ступеньках готовить уроки, а Туанетта убрала со стола и занялась какой-то хозяйственной работой. Вернувшись через некоторое время, она тревожно посмотрела на Филиппа. Мальчик сидел, уткнувшись подбородком в руки, а книги в беспорядке лежали у его ног. Она еще раз посмотрела на него… Он глубоко задумался. О чем может думать ребенок? Вдруг Туанетта сгорбилась, как-то осела, и руки у нее задрожали, когда она принялась перебирать семена.
С некоторых пор ее тревожило: вдруг он задаст вопрос о том, где его родители? Теперь, в мягком вечернем освещении, мальчик показался ей старше, чем когда-либо, и с внутренней дрожью она почувствовала, что час настал. Мальчик поднял голову и, устремив серьезные глаза на Туанетту, спросил:
– Мамочка, этот господин спросил меня сегодня, живы ли мои отец и мать? Они живы?
Туанетта побледнела и отвела глаза от пристального взгляда мальчика.
– Нет, – ответила она дрогнувшим голосом. – Нет, дитя мое, их обоих не стало, когда тебе было всего несколько месяцев.
– Он спросил еще мою фамилию. Есть у меня фамилия?
– Конечно, есть, – с трудом прошептала Туанетта. – Но к чему это он тебя расспрашивал? Это вопросы совсем не для такого маленького ребенка, как ты.
– Нет, мамочка, я уже не маленький и думаю теперь об этом; у всех мальчиков два имени. Даже маленького Билля зовут Билль Браун, а я только Филипп Туанетты!
Облачко грусти промелькнуло на лице Туанетты; с минуту она молчала, затем сказала строго и решительно:
– Никогда больше не спрашивай меня об этом, Филипп. Наступит время, и ты все узнаешь. Если меня не будет, тебе все расскажет отец Жозеф. У него хранятся твои бумаги, и ты их получишь, когда подрастешь. Теперь я не могу ничего больше сказать тебе. Забудь об этом и принимайся за уроки, не то отец Жозеф будет недоволен тобой завтра!
Филипп стал смотреть в книгу, но ничего не видел. Сильное любопытство проснулось в нем, а ответ Туанетты не удовлетворил мальчика; может быть, отец Жозеф объяснит ему больше. Он решил расспросить его завтра же.
Глава VIIIСкульптор по воску
Добежав до маленького домика на улице Виллере, где Дея провела бо́льшую часть своей короткой печальной жизни, девочка стремительно распахнула скрипучую калитку и вместе с Гомо быстро подбежала по кирпичному тротуару к дверям.
– Папа́, папа́! – звала она, приложив губы к замочной скважине. – Это я, Дея; впусти меня скорее!
Через несколько минут раздались медленные, тихие шаги, и девочка услышала, как слабая рука повернула ключ; дверь неслышно отворилась. В образовавшуюся щель просунулось бледное, заросшее бородой лицо, с запавшими глазами и взъерошенными волосами.
– Папа́, ах, папа́! Посмотри только, что у меня! – воскликнула Дея, ловко проскальзывая в дверь. – Я продала «Квазимодо» и принесла тебе поесть!
Отец посмотрел на нее с недоумевающим, беспомощным видом, прижав руку ко лбу, как бы стараясь собрать мысли и пробудить память.
Девочка еле переводила дух от быстрой ходьбы; она заперла дверь, поставила на пол корзину и поспешила открыть ставни, так как в комнате было совсем темно.
Затем, придвинув кресло к столу, заваленному книгами, бумагами и незаконченными восковыми статуэтками, она освободила край стола и развернула салфетку с угощением Селины. Приготовив еду, девочка повернулась к отцу и, обхватив его за плечи, подвела к столу и осторожно усадила в кресло.
С минуту он молча смотрел на еду, слезы катились по его впалым щекам.
– Это мне? – прошептал он наконец.
– Да, папа́, тебе. Это все тебе.
– Нет, нет, ты сама должна поесть, Дея! Ты голодна.
– Я уже ела, папа́, это тебе. Попробуй, увидишь, как вкусно, – настаивала девочка и поднесла ему кусочек.
– Я не голоден; я не могу есть. Я так болен, что не в состоянии есть.
– Милый, дорогой папочка, попробуй! Я купила это для тебя; я продала «Квазимодо». Посмотри, милый, вот деньги! – Она обвила рукой его шею и показала монету. – Разве это не чудесно? Посмотри только, пять долларов – двадцать пять франков! Мы не будем больше голодать. Миленький, родненький папочка, очнись! Постарайся забыть о своей бедной голове, начни есть, и все будет хорошо!
И Дея прижалась лицом к голове отца и нежно целовала его.
Некоторое время он смотрел на деньги, и его слабое тело сотрясалось от рыданий.
– Его уж нет! – простонал он наконец. – Я работал над ним день и ночь. Это была лучшая вещь, какую я когда-либо создал, и эта маленькая монетка – все, что осталось от него.
– О, папа́! – вскричала девочка с нежным участием в голосе. – Не думай об этом! Ты создашь другую вещь, не менее прекрасную. Подумай обо мне, радуйся за меня, будь здоров для меня! Я люблю тебя, люблю! Попробуй поесть, попробуй! Вот вкусный хлеб, а вот твой любимый сыр. – И ласково, как больному ребенку, она, отламывая маленькие кусочки, вкладывала их в рот отца.
Он не сопротивлялся и послушно ел, но без видимого аппетита. Когда он кончил, Дея собрала остатки и отдала Гомо, который внимательно следил за происходившим и, казалось, недоумевал, как может хозяин отказываться от еды. Затем Дея принесла блюдо, на которое положила остатки ужина, и, накрыв салфеткой, спрятала его до следующего раза. Убрав со стола, она отправилась в свою комнатку, сняла платок и шарф и надела передник, закрывший почти все платье, – на девочке было перешитое платье матери, которое она очень берегла. Дея принялась убирать комнаты, она была так мала и слаба, что веник в ее руках казался непомерно большим, но это не мешало ей работать легко и ловко. Она подмела полы, вытерла пыль и аккуратно поставила все на место; затем вернулась в комнату, где сидел отец, по-прежнему уставив глаза на деньги, с грустным и разочарованным лицом.
– Дай, я спрячу деньги, папа́, – сказала Дея, – а завтра куплю тебе все необходимое. Я сейчас приберу на твоем столе и вытру пыль с книг.