— Мама! Он же ничего не сказал! Хорошо! Я никуда не пойду! — громко сказал Саша.
Костя обезоруживающе улыбнулся:
— Ну не сердитесь, Анна Борисовна. В самом деле! Бог с ним, с рублем!
— Да я готова каждый день платить по рублю, только чтоб ты не приходил и не портил мне Шурика! — Она ушла в кухню и в сердцах захлопнула за собой дверь.
«Шурика»! Саша с ненавистью посмотрел ей вслед.
— Договорились! — Костя распахнул кухонную дверь. — Дайте мне авансом три рубля, и ваш прекрасный Шурик…
— Иди ты к черту! — заорал Саша.
Костя запнулся. Он понял, что перебрал.
— Не злись, Сашка… Мы пошутили. Правда, Анна Борисовна?
— Хватит! — Саша выволок его подальше в коридор, горячо зашептал: — Поедим, сделаем уроки, а потом…
— Какие еще уроки? — громко спросил Костя. — Послезавтра каникулы! А есть мы будем в кафе!
Саша потащил его в комнату.
Костя уселся в кресло, по привычке закинув ногу на ногу. Рваная микропорка на его ботинке свисала грязными клочьями. Мог бы в конце концов вытереть ноги…
— Итак, сейчас без десяти шесть. Даю тебе ровно десять минут на питание и размышление. Думай, где достать денег.
Саша замялся в дверях.
— Иди-иди. Не суетись. Я еще не умираю от голода.
Саша вошел в кухню.
Стоя у буфета, мама наливала в высокий фужер томатный сок из банки.
— А где папа?
Она грохнула банкой о полку буфета.
— Не знаю. Собрал чемодан и ушел.
Вот оно что. Значит, они уже успели поссориться. Пока он гулял. Или сидел во дворе. Даже не заметил, как папа выбежал из подъезда.
За окном по карнизу все так же враздроб била и била капель. Там, в промозглом тумане, под дождем, с чемоданом в руке, снова брел его папка, брел неизвестно куда, чтоб, как обычно, вернуться часам к двенадцати ночи.
— Анна Борисовна, скажите, пожалуйста, который час? — раздался из комнаты голос Кости.
— Шесть часов! — машинально ответила мать.
Саша кинулся к столу, где стояла тарелка с дымящимся борщом, схватил ложку.
— Анна Борисовна! — снова донесся из комнаты Костин голос. — Саша дает мне почитать Пушкина! Для повышения уровня. Можно?
Саша глянул на мать, быстро вышел из кухни, плотно затворил за собой дверь и вбежал в комнату.
Костя с натугой вытаскивал из плотно уставленной книжной полки разом все три тома Пушкина.
— Что ты делаешь? — прошептал Саша. — Поставь обратно.
— Ерунда. Запросто купим тебе другого Пушкина. Или своего отдам. А за этого прилично дадут. Довоенный. Смотри — тридцать седьмой год.
— Поставь обратно! Это маме подарок от дедушки.
— Ах, какие сопли! Одевайся, и понеслись.
— Поставь! — Саша зло ухватился за книги.
— Сашка, да что я с тобой — драться буду? — Костя засмеялся.
— Поставь назад Пушкина!
Некоторое время они молча вырывали книги друг у друга, пока один из томиков не грохнул об пол.
— Тише! — в отчаянии прошептал Саша.
Костя молниеносно нагнулся, поднял книгу и со всеми тремя томами направился в переднюю одеваться.
— Я пошел.
— Костя! Ты обалдел, что ли?
— До свиданья, Анна Борисовна! — Дверь захлопнулась.
Ушел… И пусть уходит! Ну и что? Пойдет себе преспокойно в кафе… Один!
Саша сорвал с вешалки пальто и бросился за Костей.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Выбежав из подъезда, он разглядел удаляющуюся Костину спину.
На улице был уже гололед. Дул ветер. По черному зеркалу скользили прохожие. Тумана как не бывало. Все кончилось…
В эту минуту он ненавидел Костю.
Но не возвращаться же домой…
Саша изо всех сил разогнался по тротуару, с фальшивой лихостью подлетел к Косте, скользя на одной ноге.
— Не стони. На днях принесу другого Пушкина, — не оборачиваясь, сказал Костя.
— Я и не стону. Куда идем?
— А черт его знает! — Костя вдруг остановился и отчетливо, на весь переулок, произнес:
Еще только начало!
Еще я на полюсе не был.
Есть на свете Париж.
И альпийский разреженный воздух.
И в упор
близоруко сощурились с неба,
Мной
еще не схваченные звезды!
Скользящая под ветром парочка обернулась.
Вдалеке сквозь черные силуэты деревьев рванулся, пропал и вновь взлетел синий неоновый самолет — реклама Аэрофлота. Призывно замерцали разноцветные вывески гостиниц и кинотеатров. Все опять начало становиться таинственным и прекрасным.
— Пошли скорей! — обернулся Костя. — Букинистический скоро закроют.
…В самом деле, тоска сидеть дома.
— Может, рублей двенадцать дадут, — бодро сказал Саша. — Три тома. Редкое издание.
— Тогда пойдем в самое шикарное кафе! Тащат Пушкина варяги в заведенье «Буки — маги»…
Оба засмеялись и ускорили шаг.
Чем ближе подходили они к центру, тем чаще светились вокруг вывески ресторанов и кафе.
…Хорошо бы все-таки попасть туда, в теплый, накрахмаленный мир, где официантам все равно, восемьдесят лет тебе или пятнадцать — все на равных…
Они ворвались в букинистический за несколько минут до закрытия.
— На руки три шестьдесят. Рубль двадцать — том. — Старик букинист в синем сатиновом халате небрежно отбросил Сашину семейную реликвию к груде других книжек.
Костя оглянулся на Сашу.
Тот отрицательно помотал головой.
— Продано! — сказал Костя букинисту. — Грабьте, дяденька!
Саша протестующе сунулся было к прилавку и тут же понял, что ничего уже нельзя изменить.
— Паспорт!
Да. Нужен был еще паспорт…
— Это не тот разговор. — Костя небрежно вынул из внутреннего кармана какое-то потрепанное удостоверение. — Мой паспорт в гостинице. Вот. Вызвали в Москву на семинар молодых. Читали в прессе?
Букинист мельком глянул на Костю и махнул рукой.
Они получили деньги и снова оказались на улице.
— Колоссально! — Костя спрятал документ. — Внештатный сотрудник «Приморского комсомольца»! Видал?!
— Да ну… За такие гроши не стоило и продавать… Взяли все-таки мамину вещь, памятную…
— Ну и тип! — удивился Костя. — Если бы за двенадцать, ты б и не вспомнил про мамочку, а за трешку — распереживался!.. Не расстраивайся! На кофе с бутербродами хватит.
В самом деле, если бы они получили сейчас двенадцать рублей, он был бы доволен… Саше стало страшно. Ведь он был искренне огорчен. Ему было жалко маму, жалко книги, которые продали за три рубля. Мучила совесть. Значит, если бы им дали двенадцать рублей, совесть не мучила бы его? Интересно. А за десять рублей — тоже не мучила бы? А за пятерку — пожалуй, уже зашевелилась бы. Вот и все. Пять рублей цена твоей совести, Александр Киселев. В данном случае, конечно. На каждый случай, наверное, своя цена… А ловко его Костя сейчас вычислил…
Навстречу попалась компания знакомых охламонов. Целая толпа с гитарой.
Сутулый, похожий на горбатого гнома с непомерно длинными волосами Гвоздев из его класса шел в шляпке с загнутыми кверху полями.
Поравнявшись, он повернул к Саше бледное востроносое личико:
— Присоединяйся, Киселев!
— Некогда! — Саша покосился на Костю.
Тот шел по тротуару, глубоко засунув руки в карманы пальто, и что-то бормотал.
Саша прислушался.
— Многоточьем фонарей что-то не досказано… Раз — оно… Много раз — оно… — примерял Костя рифму, — …многоточьем фонарей что-то не досказано…
Строчка была замечательная. Да и сам Костя — стройный, стремительный, в своем черном пальто, с оттопыренными от блокнотов карманами — был хорош! Что и говорить — башка у него работает. Запросто мог бы получить золотую медаль. Сам не хочет.
Саша вспомнил, как Костя однажды сказал его матери по этому поводу: «Что я, собака, что ли, чтоб мне в конце пути показывали кусок мяса?!» — чем настроил ее против себя еще больше.
Но оказалось, что даже мать, так не любившая Костю, все-таки отдает должное его разносторонним способностям. Саша случайно слышал, как она хвасталась на кухне перед приятельницей, что друг ее сына занял на шахматной олимпиаде первое место. На Всесоюзной.
Костя толкнул тяжелую стеклянную дверь, и они вошли в теплое, пахнущее апельсинами кафе.
Пока они раздевались у стойки и усатый старик гардеробщик в зеленой ливрее с золотыми нашивками вручал им прозрачные пластмассовые жетоны с номерами, Саша все время косился налево в зал, откуда таинственно раздавалась музыка.
Наконец они шагнули в это залитое ослепительным светом, тесно уставленное столиками помещение.
Саша почувствовал старое чернильное пятно на рукаве своей ученической курточки и то, как длинно торчит шея из ставшего тесным воротника, и вся затея показалась ему нелепой.
Но Костя двинулся вперед, уверенно лавируя между столиками, и Саше ничего не оставалось, как торопливо последовать за ним. Он шел, стараясь не поднимать глаз, будто от этого можно было сделаться менее заметным.
Вдруг Костя остановился у столика, из-за которого поднималась целая компания.
Саша неловко подался вбок, чтобы пропустить мимо себя тучного, бородатого человечка. За ним семенили три женщины в индийских сари.
Что-то зазвенело. Оказывается, он задел шаткую тумбочку, где на подносе стояли кверху ножками ряды чистых фужеров.
— Маэстро! Специально для нас! — Костя хозяйским жестом указал на освободившийся столик.
Саша перевел дыхание.
Только теперь, уютно устроившись в глубоком кожаном кресле, он спокойно оглядел зал.
…Вот она, взрослая жизнь!
Музыка. Танцуют. Разговаривают. Объясняются в любви.
К ним направлялась официантка.
— Сейчас скажет: «Не обслуживается», — скептически заметил Костя.
Но в этот раз он был неправ.
— Вам чего, мальчики?
— Две чашки кофе. Нет, четыре. Потом, два бутерброда с колбасой. Будешь?
Саша сглотнул слюну. Еще бы! Ведь он с утра ничего не ел.
— Четыре бутерброда.
— Понятно. — Официантка качнула огромными серьгам