— Какая страшная история! — пробормотал Джон Кишо. — Это большое бедствие для города. Если исчезнут все крыши, то людям негде будет жить. И потом — все достояние нашей местности достанется каким-то ворам?
— Нет, это не обычные воры. Это что-то пострашнее, — сказал Сопер. — Наверное, здесь не обошлось без нечистой силы. Мне это не нравится.
— Пустяки, — махнул рукой поэт, — такие ребята как Торп и Турп справятся с этой задачкой. Я думаю…
Тут совершенно неожиданно, он прервал себя на полуслове, бросился к стулу, схватил папку и начал лихорадочно писать.
— Все, — сказал Сопер. — Это надолго. Он теперь ничего не видит и не слышит. Хоть из пушки под носом стреляй. Пока не допишет стих, в себя не придет. Вот смотрите, — и дракончик принялся усердно корчить Джону Кишо рожи и показывать язык, но тот настолько погрузился в творчество, что даже не поднял головы.
— Видели? — хвастливо воскликнул Сопер. — Вот так всегда. Но запомните одно: когда он находится в таком состоянии, крайне опасно подходить к нему ближе, чем на метр. Для этого он и очертил вокруг себя круг мелом. В качестве ограничителя.
— А что будет, если кто-то пересечет эту границу? — полюбопытствовал Торп.
— Лучше не пытаться, — помрачнел дракон. — В такие минуты Джон Кишо становится опасней разбушевавшегося Хамяка.
У сыщиков пробежали мурашки по коже.
— Да, — выдавил наконец Торп, — отрывать поэта от работы — это неблагородно. Не будем мешать, уйдем.
Они аккуратно поставили чашки с недопитым чаем на пол и вышли в коридор.
— Ну, — оглядел явно озадаченных сыщиков Сопер, — а теперь добро пожаловать ко мне! Поднимемся еще выше.
— На чердак, что ли? — простодушно полюбопытствовал Турп.
Дракон не на шутку обиделся.
— Не на чердак, — сказал он дрожащим голосом, — а в мансарду. Да, в чудную мансарду с двумя круглыми окнами. Одно выходит на город, а другое — в лес.
Мансарда и в самом деле оказалась хоть куда. Весь город был, как на ладони, и драгоценные алюминиевые крыши блестели горстью бриллиантов в лучах клонящегося к закату солнца. И с болью в сердце Торп и Турп смотрели на четыре темных квадрата, выпадающих из этого фона, — дома без крыш. Они смотрелись сиротливо и жалобно, как разоренные птичьи гнезда.
— Между прочим! — воскликнул Турп. — Между прочим, это отличный наблюдательный пост!
— Да, — согласился Сопер, развалясь в гамаке, подвешенном между балками, — пост, что и говорить, великолепный.
— Послушай, — спросил его Торп, — а ты не станешь возражать, если мы время от времени будем дежурить здесь с биноклем?
— Валяйте, — махнул крылом Сопер. — Хоть с биноклем, хоть с телескопом, хоть с астролябией. Все веселей.
Он перевернулся на другой бок и указал лапой на второе окно.
— Вы посмотрите туда — вот где красотища-то!
И был прав. Окно выходило в лес, а лес этот был разделен на две части рекой. Левобережная, ближняя к дому сторона, поросла ольхой и березой, а правый берег был мрачным и темным. Сосны и густые разлапистые ели покрывали его. Речка Паутинка, убегая вглубь бора, делилась на притоки, заводи и ручейки и превращалась в таинственную неизведанную Хлябь-Паутину. Кое-где синели болота со стаями диких и кровожадных комаров, кое-где отсвечивали розовым закатом светлые озера с чистым песочком на дне. Даль леса терялась в тумане. Велик и страшен был тот лес в эту пору…
— На эту сторону дома выходит черный ход, — вывел сыщиков из романтического состояния голос Сопера. — Мы сваливаем туда мусор. Сразу возле черного хода — обрыв. И ведет он прямо в лес. Все объедки советую бросать прямо туда. Там живут волки, и они кормятся тем, что мы выбрасываем. Они уже совсем ручными стали, честное слово. Бывало, забудешь вечером выбросить мусор, а они всю ночь воют-голодные…
Дракон пригорюнился, вспоминая бедных волков, и слеза скатилась по его широкому носу. Торп достал из кармана портсигар, вытащил из него две тонкие сигары марки «Монтекки и Капулетти», одну сунул в рот, другую отдал Турпу, чиркнул спичкой о подошву башмака, и они закурили, пуская ароматный дым. Дракон смотрел на них с нескрываемой завистью.
— Я тоже могу пускать дым, — заявил он. — Не сейчас… Когда захочу, в общем.
Сопер врал. Ни дыма, ни огня он пускать не мог, и очень этого стеснялся. Самым большим его достижением были две струйки пара из ноздрей, но для этого нужно было пролететь километра три в холодную погоду.
Впрочем, ни Торп, ни Турп не интересовались умением своего нового приятеля пускать дым. Они уселись на перевернутые бочонки из-под капусты и завели тихий разговор.
— Да, — сказал Торп, — мы не ошиблись в выборе дома. Это как раз то, что нам нужно.
— С одной стороны, — подхватил Турп, — отличный наблюдательный пункт. С другой — как здесь уютно! — и он снова глянул в окно.
— Скажи, Турп, — продолжал Торп, пуская колечки (Сопер вертелся ужом от зависти), — скажи, почему мы так редко обращали свой взор к природе? Мы провели жизнь в городе, мы носили белые костюмы и трости, дышали городской копотью…
— И бегаем, бегаем, бегаем. Все в делах, в заботах, — проворчал Турп.
— Тогда, как здесь — тишина… Скажи, Турп, когда ты в последний раз слышал тиши…
Торп не договорил, так как в этот самый момент пресловутая тишина огласилась такими чудовищными ревами и воплями, стонами и рыданиями, что сыщики от ужаса подлетели на метр в воздух.
— Что… что это? — пролепетал Торп. — Какие кошмарные звуки!
— Это Джон Кишо дописал стих, — флегматично отозвался с гамака Сопер.
— И что же?
— Когда стих ему особо удается, он на радостях начинает играть на волынке и петь шотландские баллады, — дракончик вздохнул. — А играет он отвратительно.
Глава третья
Попыхивая своими любимыми сигарами и элегантно постукивая о деревянные ступеньки белыми тросточками, Торп и Турп спускались вниз по лестнице в город. Лестница эта начиналась сразу у двери их нового дома и тянулась по склону холма аж до самого города. Через каждые сто ступенек на ней были устроены небольшие площадки, где можно было бы отлично отдохнуть, если б там стояла хоть одна скамейка.
— Все-таки, Турп, — сказал Торп, когда друзья преодолели уже добрую половину пути, — спуск по лестнице без багажа таит в себе ОГРОМНЫЕ преимущества в сравнении с подъемом по ней с багажом.
— Все-таки, ты удивительный чудила, Торп, — ответствовал приятелю Турп. — То напускаешь на себя черт-те знает какую серьезность, а то болтаешь всякую ерунду перед действительно важным делом.
— Турп, — спокойно продолжал Торп, — неужели же в тебе нет ни крупинки поэзии? Неужели жесткий здравый смысл настолько подчинил себе твою природу, что ты совершенно неспособен предаться таким вещам как фантазия и импровизация? И запомни, пожалуйста, — мы с тобой идем не допрашивать свидетелей, а купить «Монтекки и Капулетти» у табачника, апельсинового ликера у виноторговца, булочек и черного хлеба у булочника и по-дружески с ними поболтать о том, о сем. А если ты прямо с порога, не поздоровавшись, набросишься на них со своими крышами, они обидятся и ничего не скажут, даже если что и видели.
Так вот беседуя, сыщики добрались до города.
Дом табачника Спича, где также находилась и его лавка, стоял у самого подножья холма.
Сам Спич был человеком ужасно необщительным, целыми днями торчал в своем магазинчике, и постепенно его лицо, такое же тощее, как и он сам, приобрело табачный оттенок.
— Добрый день, Спич, — сказали Торп и Турп, едва очутившись в лавке. — Прекрасная сегодня погода, а?
В ответ Спич по обыкновению пробурчал что-то весьма невнятное. Это могло в равной степени означать и «Добрый день!», и «Идите вы к черту с вашей погодой».
— Как дела, Спич? Как здоровье? — поинтересовался Торп.
Спич молчал.
— Ну, и чего ты молчишь, как пень? — первым не выдержал нетерпеливый Турп.
— Жду, — наконец-то снизошел до ответа Спич. — Точнее, ждал. Ждал очередной банальности. Сначала погода, затем здоровье. И, наконец, дождался оригинального сравнения меня с пнем. Прекрасное начало для беседы, просто прекрасное.
— Ты чем-то огорчен, Спич? — участливо спросил Торп.
— Огорчен? Нимало. Жизнь полна радостных сюрпризов. В ее распоряжении имеются такие прелестные вещицы как землетрясения, наводнения, эпидемии, пожары. А теперь еще к этому прибавилась соблазнительная возможность, проснувшись поутру, не обнаружить крыши над своей головой.
— Ну, брось, старина, — утешил его Торп. — Не следует сгущать краски. Почему именно у тебя должна пропасть крыша?
— Уж я-то знаю, почему. Поживете с мое — и вы узнаете.
— Знаешь? — воскликнул Турп, не обращая внимания на сигналы, которые ему подавал Торп. — Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе что-то известно по делу похищения крыш?
— Вот это мило, — заметил Спич язвительно. — Я бы даже сказал, ЧРЕЗВЫЧАЙНО мило. Человек целыми днями сидит в лавке, единственно чтобы оказать услугу каждому, кому вдруг взбредет в голову покурить сигару. Естественно, казалось бы, что ОН вправе ожидать от своих посетителей новостей. Если же новостей требуют от него, и он в ответ на это не смеется любопытному в лицо, то это означает лишь одно: этот человек очень хорошо воспитан и умеет держать себя в руках.
С этими словами Спич принялся перекладывать на прилавке товар с видом человека, которого ничто не сможет заставить продолжать беседу.
— Ты не знаешь, Турп, — сказал Торп, когда они направлялись от дома табачника к дому виноторговца, — почему мы покупаем сигары именно у этого противного субъекта?
— Наверное, потому, — ответил Турп, — что у него единственная табачная лавка в городе.
— Пожалуй, ты прав, — согласился после небольшого раздумья Торп. — Что ж, жизнь учит нас смирению. Надеюсь, у виноторговца мы встретим более радушный прием.
В отличие от неприветливого табачника, виноторговец Шампаки был жизнерадостным толстяком, и его усы всегда весело топорщились над белозубой улыбкой.