Скромная. Хотя симпатичная молодая повариха вызывала постоянный интерес у отдыхающих шахтеров, и предложения пойти прогуляться вечерком к морю получала ежедневно, причем раза по три-четыре.
Но никуда не ходила, не хотела разменивать себя по мелочам. Потому что практически все предложения подразумевали курортный роман, не более. Жениться на поварихе никто не собирался, зачем? Небось для виду кобенится, отказывается гулять, а сама втихаря с кем-то из начальства или курортников побогаче тискается.
Потому как не может девушка остаться девушкой, когда работает в переполненном мужиками пансионате!
Но Никодим увидел то, что не желали видеть другие, – скромность, доброту, накопившуюся нежность, жажду материнства.
И в третий свой приезд пошел в атаку.
Наученный горьким опытом, Никодим больше не пытался действовать грубо, он просто каждый день приносил поварихе или шоколадку, или скромный букетик цветов, или пакет с черешней. Молча совал в руки и уходил.
А за неделю до окончания срока своей путевки пригласил девушку в кафе, где и сделал предложение.
Паша давно уже приметила этого неказистого мужичка, который никоим образом не подходил под тот придуманный идеал, что грезился девушке ночами. Идеал мало чем отличался от Василия Ланового в образе капитана Грея из фильма «Алые паруса», а этот мужчина больше походил на уродливого носатого обезьяна, которого Паша видела в каком-то научно-популярном фильме – такой же волосатый и нос дулей висит.
Но… Годы идут, ей уже двадцать три, а замуж никто до сих пор не звал. Всем только одного надо…
А этот – позвал. И ухаживал так трогательно – Паше еще никто не носил шоколадок и цветов. К тому же говорит, что у него есть отдельная квартира, зарабатывает хорошо, шубу пообещал купить. И не пьет вроде, во всяком случае, в пансионате среди бухариков замечен не был.
В конце концов, с лица воды не пить, стерпится – слюбится, да мало ли еще поговорок придумали русские женщины…
И Прасковья согласилась.
Глава 6
И первые года три почти не жалела об этом. Ну да, милее и желаннее муж не стал, в постель Паша шла, как на каторгу, но ни разу ни словом, ни жестом не показала супругу, КАК он ей противен. И не отказывала, не ссылалась на усталость или еще на что, когда Никодим изъявлял желание завалить женку в койку.
Может быть, будь Никодим поласковее, понежнее, прислушивайся он к откликам женского тела, старайся доставить удовольствие не только себе, но и жене, он и смог бы разбудить в Паше женщину, а она – полюбить своего страшненького супруга.
Но – не случилось. А позже, когда Никодим всласть натешился откровенной завистью своих друзей и знакомых – «Да-а-а, Никишка, умыл ты нас всех, умыл! Это ж надо, какую женку себе отыскал: и справная, и хозяйка хорошая, и готовит так, что язык проглотишь, и добрая, и спокойная, и не гулящая!» – а особенно после рождения первой дочери, белоголовой симпатичной (в маму, к счастью, пошла) Надюшки, семейная жизнь Прасковьи медленно, но верно начала превращаться в ад.
В обычный такой, среднестатистический ад русской женщины, у которой постылый пьющий муж, на людях – вроде приличный человек, а в семье – бытовой садист.
Уверенный в том, что все равно жена никуда не денется, потому как деваться ей некуда, гы-ы-ы…
А Прасковье действительно некуда было идти. Появись в ее жизни другой мужчина, добрый, тихий, непьющий, который принял бы ее с ребенком – Паша ушла бы, не задумываясь. И внешность, и возраст другого для нее не имели бы значения, главное – человеком чтобы был, а не тварью жестокой.
Но такие все были при семьях, да и выбора в их шахтерском поселке особого не имелось.
Вернуться домой, в Геленджик? Но куда? Во время работы в пансионате Паша и жила при нем, в специальном доме для работников.
В деревню, к матери? Там и так живет младший брат с семьей, в одной небольшой хатке – шесть человек. Нет, ей, Паше, там всегда рады, мама внучечку просит на лето присылать, чтобы ребятенок в море покупался, черешни с жерделой вдоволь наелся, но не стоит и речи заводить о том, чтобы уйти от мужа.
Потому как позор. Вышла замуж – терпи. Пьет, бьет, глумится? Ну так что ж, доля такая бабская. К тому же и не так уж часто пьет, только по праздникам да в день получки. Зато почти все оставшиеся после пьянки деньги в дом несет, квартира своя, ничего, все образуется. Ты ему сына роди, он и угомонится.
Никодим тоже постоянно бубнил о сыне, а когда узнал о второй беременности жены, даже пить перестал. Почти. Зато бить – совсем не бил. И жену снова стал ласково Пашенькой звать.
Но – опять девка! Да к тому же носатая да лопоухая, вся в отца! Такую и замуж спихнуть будет трудно, придется на приданое тратиться!
В общем, Никодим «с горя» снова запил. И пил пять дней, так что Прасковью с малышкой из роддома забирали кумовья.
Девочку назвали Любашей, и со временем Никодим даже привязался к младшей дочке больше, чем к старшей. Наверное, потому, что Любаша на отца походила не только внешне, но и характером пошла – такая же хитрая, наглая, двуличная.
– Эта не пропадет, молодец, девка! – радовался папенька, наблюдая за пока детскими пакостями дочурки, особенно любившей подставить старшую сестру, симпатяшку Надюшку, добрую и милую, как мама.
И снова – редкие, но меткие пьянки, глумливые выходки, постоянное унижение, побои…
Теперь-то вообще деваться некуда – с двумя детьми!
И Пашенька превратилась в Парашу. По-другому муж теперь ее и не звал, даже на людях.
Но самым тошнотным стал интим с этим волосатым вонючим уродом. Чаще всего – по пьяни, в трезвом виде у Никодима начались проблемы в этом деле. Зато когда бахнет пол-литру – всегда готов!
К изнасилованию – по-другому этот кошмар назвать было нельзя…
Больше всего Прасковья боялась теперь забеременеть – разве родишь здоровое дитя от вечно пьяного мужика?
Но чего боишься больше всего, то и случается.
Родив двух детей, Паша почти сразу поняла, что третий уже поселился в ее животе. И побежала к врачу за направлением на аборт.
Но в те годы молодой, здоровой, к тому же замужней женщине аборт был категорически запрещен. Во время войны страна потеряла столько народу, надо восстанавливать численность населения! Что это вы удумали, гражданочка! Что, муж пьет? И что? Сейчас многие пьют, и ничего – рожают крепких здоровых малышей. Так что вот вам учетная карта беременной, идите на анализы.
Узнав о том, что жена снова ждет ребенка, Никодим поначалу разозлился – еще одного нахлебника в дом! – а потом вспомнил, что сына-то у него нет. Так что ладно, Парашка, рожай, а там поглядим. Родишь сына – куплю сапоги новые, снова девка получится – прибью.
Родился сын. Узнав об этом, Никодим действительно помчался в главный универмаг Донецка за теплыми сапожками для жены, последние три года ходившей зимой в разбитых войлочных опорках.
Хорошие сапоги купил, чешские, на пушистом меху, каблучок наборный, подошва толстая такая, устойчивая.
Тяжелая. А каблук – твердый и края у него острые, кожа под ним лопается до крови…
Это Паша узнала в первый же день после выписки из роддома, когда принесла домой скрюченного Петеньку.
Никодим, синий от пьянки и от злобы, избил ее тогда до потери сознания. Бил всем, что под руку попадалось, в том числе и новыми сапогами. И убил бы, не прибеги на крики и плач детей соседи.
Озверевшего от вида крови отца семейства еле оттащили от лежавшей на полу женщины, его от греха подальше забрали на пятнадцать суток в милицию, а Пашу врач «Скорой» хотел отвезти в больницу – у нее оказались сломаны два ребра и нос.
Но Прасковья отказалась – какая больница, когда у нее трое детей на руках, причем один родился совсем недавно!
Надо жить дальше.
Вот только жизнь окончательно докатилась до отметки «ад». Вышедший через пятнадцать суток Никодим стал для жены и детей постоянным кошмаром. Правда, где-то месяца через три он хотя бы перестал пытаться «прибить уродца, все равно он не человек», просто исключив сына из своей жизни. И почти все время, пока был трезвым, Никодим проводил теперь с Любой, так же как и отец, ненавидевшей «плативнава улода».
Если бы не мать и Надюшка, Петр не выжил бы, сестра, науськанная отцом, либо придушила бы его подушкой, либо утопила в ведре. И ничего ей за это не было бы – крохе всего четыре годика, что с нее возьмешь!
Но семилетняя Надя стала отличной нянечкой, она с такой нежностью и заботой возилась с братишкой, что мама могла быть спокойна за сына: Надюшка Петеньку в обиду не даст!
Так и жили.
А когда мальчик подрос, оказалось, что он очень способный, гораздо способнее своих сестер. Читать Петя с помощью уже ходившей в школу Надюшки научился в три года, в четыре – писать, хотя и с трудом – скрюченные руки не могли красиво вырисовывать палочки и крючочки. Буквы получались кривые и косые, но складывались в слова правильно, без ошибок.
В общем, к семи годам, когда дети идут в первый класс, Петя Шустов уже бегло читал, писал, умел складывать и вычитать – по развитию мальчик мог бы пойти сразу в третий (в котором на второй год осталась его сестра Люба).
Но его не взяли даже в первый класс школы. Потому что инвалидам там не место. А о домашнем обучении в их поселке и слыхом не слыхивали.
Органы соцопеки дали Пете Шустову направление в школу-интернат для детей-инвалидов, но там программа обучения была рассчитана на умственно отсталых, и Пете с его светлой головой там делать было нечего.
Хотя Никодим, к этому моменту спившийся окончательно, был готов отправить убогого куда угодно, лишь бы с глаз долой.
Мерзкий крабеныш: его лупишь-лупишь, а он даже на заплачет, только зыркает глазищами исподлобья да юшку кровавую из носа молча утирает. А еще моду взял – за мать и сестру заступаться! Ну и получал за троих!
К счастью – если это можно назвать счастьем – сил на побои у вечно пьяного Никодима почти не осталось. Да и выеживаться особо было опасно – все деньги в дом теперь приносила Прасковья, самого Шустова из шахты давно выгнали. Бухарик в забое – слишком опасное существо. Для окружающих опасное.