Ерофеич
Я вас не забуду…
…Я провел рукой по лицу и снял прилипшую паутину. Тряхнул резко ладонью.
Белесый кораблик из сверкающих нитей отправился по ветру куда-то вдаль, к краю лужайки, поблескивая своими невесомыми сплетениями…
Где-то там он зацепился за ветви лесной вишни, и мне казалось, что я все еще вижу его легкое трепетание… Однако терять времени понапрасну не стоило. Солнце уже начинало склоняться к западу, а впереди еще ожидало около трех километров пути по краю желтеющего березняка. Потом надо было пересечь большую поляну, заросшую душистым клевером, и вот на самом косогоре, среди окружения белоствольных деревьев, и возвышалась изба Ерофеича. Сколько раз проходил эту дорогу, я уже и сам вряд ли мог вспомнить…
…С лесником Ерофеичем мы случайно познакомились четыре года тому назад.
Помнится, тогда, уральской желтоглазой осенью, я приехал в эти леса, чтобы набрать грибов на зиму.
Собственно говоря, ничего определенного об этой местности я не знал, а прибыл сюда, поскольку соседка уж больно нахваливала эти края за обильный урожай опят. Вот и решил сам посмотреть, что это за чудесные места, где «грибов так много, что хоть косой коси». В душе, конечно, таилось легкое подозрение, что сама тетя Маша тут сроду не бывала. Скорее всего, услышала о «грибных плантациях» на очередном заседании старушечьего комитета, регулярно собиравшегося у подъезда.
…Поскрипывающий и расхлябанный автобус-астматик с придыханием притормозил у песчаного склона горы. Я выскочил из переполненного душного салона. Постоял около указателя, словно эпический богатырь на распутье: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь…». Что именно, какая неминуемая потеря там ожидала, я, если честно, призабыл, но, кажется, и та тропа тоже не сулила ничего хорошего… Синий дорожный указатель сообщал, что в пяти километрах от меня находится деревенька с забавным названием Водопойка, в противоположной стороне — Песчанка… Ага, кажется, именно об этих населенных пунктах и упоминала соседка… Поразмыслил немного и пришел к выводу, что около деревень все грибы уже давно собраны и съедены. Руководствуясь неведомой интуицией, двинулся прямо в соснячок передо мной. В леске дышалось легко и свободно.
Хвоя зелеными лапами осторожно трогала за плечи, за рюкзак, словно желая попробовать на ощупь, а что это за существо такое — новоявленный грибник…
Городской… Наивный… На кого он похож, и чего от него можно ожидать?..
Несколько крепких маслят, почти что сразу найденных мной среди пожелтевшей старой хвои и редкой сухой травы, приободрили, поселили в сердце робкую надежду, что слова тети Маши не такая уж и выдумка…
За темной стеной сосняка уже светились белые колоннады берез, и вот вскоре под ногами затрещал, зашелестел волшебный ковер из опавшей листвы. Грибов попадалось все больше и больше. Они то собирались группами, то вообще образовывали затейливые хороводы вокруг белоствольных желтых красавиц. Было приятно разгадывать шарады и кроссворды, которые задавали эти грибные путеводители. Я так увлекся, что и не заметил, как потерял направление. Небо к тому времени подернулось плотной серой паранджой, и было непонятно, в какой же стороне находится запад. Попытки обнаружить север по известным со школы приметам (мху, кронам) тоже ни к чему не привели. То ли я основательно это все подзабыл, то ли еще что, но мох в этом леске рос практически со всех сторон дерева одинаково. Я кружил по темнеющему прямо на глазах березняку и никак не мог сориентироваться. Лесные трофеи увесисто оттягивали руку и плечи. В какой-то момент я даже запаниковал и бросился бежать наугад. Запыхавшись, остановился, лихорадочно осматриваясь. Лес казался безликим и враждебным. Куда бы я ни направлялся, всюду лесные опушки встречали неприветливым шумом крон. Ветер усилился. Несколько раз я ощущал мелкую моросять, сыпавшуюся с неба. «…Похоже, что еще немного и начнется привычный осенний дождь… — подумал я. — Дело-то совсем дрянь…».
Споткнувшись несколько раз о валуны, торчавшие из земли, и ударившись головой о массивные нижние сучья, я, наконец, остановился и перевел дыхание.
— Ну, и что ж, пусть придется заночевать здесь, в лесу, — пробормотал сам себе вполголоса. Так сказать, подбодрил. Постоял несколько минут, глубоко дыша… Сердце, которое до этого панически металось в грудной клетке, угомонилось, и я полушепотом добавил:
— Завтра… Завтра поутру обязательно найду дорогу…
Звуки собственного голоса придали немного уверенности. Я принялся ощупывать руками лужайку, на которую вышел, чтобы найти самое сухое и возвышенное место. Минут через десять такой участок отыскался под огромной березой. Я подтащил туда свои вещи. Их было немного. Рюкзак с грибами и большая плетеная корзина. По пути наткнулся на пару древних трухлявых, и, по всей видимости, сухих коряг. Обломав руками все тонкие сучья, принялся разводить огонь. Пришлось пожертвовать всей скопившейся в карманах бумагой, в том числе и автобусными билетами. Наконец передо мной заполыхал крохотный костерок. Я принялся терпеливо подкладывать в него обломанные веточки. Трухлявая древесина никак не желала разгораться, и только ценой значительных усилий удавалось поддерживать жизнь крохотного огненного существа.
Мой жаркий сотоварищ оказался слабым и капризным. С удовольствием слизав язычками пламени сухую бумагу, он отстранялся даже от тоненьких березовых веточек, которые с трудом удалось набрать в темноте. Наконец его огненное тело затрепетало, ожило… И тут порыв осеннего ветра мощным дуновением погасил его раз и навсегда. Темнота обхватила меня вновь со всех сторон. Плотная, сырая, враждебная… Я выругался вполголоса и полез рукой в карман штормовки. Полупустой коробок, вдобавок ко всему, оказался еще и влажным. Отсыревшие спички напрочь отказывались загораться. Их серные головки искрами отлетали в сторону и шипели во влажной траве. Подобного сюрприза я никак не ожидал и, когда последняя спичка погасла у меня в руке, понял, что ночь мне придется провести на корточках, прижавшись спиной к стволу дерева.
Очередной порыв ветра принес новую плотную волну дождевых капель. Она шумно ударила по листве, и я почувствовал на своем лице влагу. Задернул поплотнее штормовку, с отчаянием огляделся: повсюду царила непроглядная темнота…
На какое-то время все же удалось задремать. Очнулся от какого-то непонятного шороха. Вздрогнул от неожиданности, когда из темноты услышал недружелюбное рычание. Я невольно отпрянул, и тут же ночной гость злобно и громко залаял в ответ на мое резкое движение. Через секунду за спиной мелькнул ослепительный луч света и выхватил из сырого мрака большую рыжую собаку, скалившую зубы.
— Ты чего, Найда, тут расшумелась? — послышался негромкий мужской голос. — Что ты там нашла?
Я выглянул из-за березового ствола, тщетно пытаясь рассмотреть своего неожиданного спасителя. Луч от фонаря изучающе уперся мне в лицо.
— Господи! Как хорошо, что вас встретил… — пробормотал я, из-за ослепительного света не в силах разглядеть своего визави. — Вернее, здорово, что вы на меня наткнулись… Я заблудился и уж совсем было решил, что придется провести здесь всю ночь… Здравствуйте!
— Здравствуй, коли не шутишь! — ответил мне спокойный голос. — Грибник, что ли?
Луч фонаря скользнул по моей ноше, около которой крутился настороженный рыжий охранник.
— Точно… — ответил я. — Вот до темноты провозился, а тут и совсем направление потерял… Вы не подскажете, как выбраться хотя бы на дорогу?
— Э-э-э… Да где же ты в темноте, да еще и при такой погоде на дорогу-то выйдешь? — резонно возразил мне собеседник. — Вот-вот дождь хлынет. Только заплутаешь еще больше. Даже и не выдумывай… Пошли-ка со мной до кордона, там переночуешь, а уж утречком я тебе дорогу и покажу.
— А вы кто? — поинтересовался я, подхватывая свои вещи. — Тоже грибы собираете?
— Да, нет, — возразил мне собеседник. — Лесник я в этих краях. Вроде как хозяин. Зовут меня Иван Зотов. А кличут чаще по отчеству — Ерофеич. Здесь моя изба, неподалеку… Не переживай, не стеснишь… Один живу… А тебя-то как звать?..
…Полчаса мы шли по осеннему лесу. Для меня тогда было загадкой, как удавалось Ерофеичу так легко ориентироваться в этой местности. В темноте да с усталости мне казалось, что передо мной одна за другой проплывают абсолютно одинаковые опушки-близнецы. И только лесник, беседуя со мной, то и дело указывал лучом фонаря нужное направление. Я сбивался с размеренного шага, семенил, потом снова приспосабливался к спокойному шагу своего проводника. Вскоре мы вышли к деревянной изгороди, за которой виднелось небольшое строение с пристройками.
— Ну, вот и мой кордон, — сказал Ерофеич, приоткрывая скрипучую калитку. — Наконец-то мы и дома.
Вездесущая Найда первая скользнула внутрь и тут же растворилась в темноте…
Мы с лесником прошли в дом. Пока хозяин накрывал на стол, я сидел, обсушиваясь около теплой русской печи, и при свете яркой лампы не спеша рассматривал комнату и своего спасителя. Ерофеич оказался человеком невысокого роста. На первый взгляд я бы дал ему лет пятьдесят-шестьдесят. Загорелое, чисто выбритое лицо, редкий, частично выбеленный сединой волос. Глаза, окруженные неплотной сеткой морщин, удивляли. Они то лукаво посмеивались, то становились необычайно серьезными. Человеком он оказался разговорчивым, но не болтливым. Каждое сказанное им слово имело свой вес. Его было интересно слушать. Чувствовалось, что в жизни с ним случалось разное, и теперь он облекал это в интересную форму воспоминаний, без нравоучений. Рассказывая, он не переставал делать что-то руками. Послушные своему хозяину, они ловко управлялись со всем, за что бы он ни брался.
Я понимал, что, наверное, должен был бы помочь Ерофеичу в его будничной суете. Но никак не мог оторваться от печи, от того домашнего неповторимого тепла, которое обволакивало, привязывало к себе. Казалось, что это совсем не я заблудился, а кто-то другой, который еще час назад дрожал от холода и паники в темном враждебном лесу. Сейчас это было воспоминанием из другого мира, из параллельной Вселенной. Это словно бы произошло не со мной. И только мокрые ноги, гудящие от усталости, упрямо напоминали: не-ет, наш дорогой хозяин, это был именно ты…
Ерофеич быстро накрыл на стол. Поставил на цветастую клеенку чугунок, полный распаренной картошки, нарезал большими ломтями черный хлеб, добавил две тарелки с дольками огурцов, водрузил в центр стола непочатую бутылку. Поднял глаза на меня:
— Ну, что ж… Обсох малость? Давай, садись-ка за стол, найденыш… Отметим наше знакомство и твое спасение…
Я согласно кивнул и подсел к столу. Его слова не задевали, не обижали. Эту его черту я заметил еще по дороге. Он просто говорил то, что думал, и не ставил целью упрекнуть, поддеть, выделить… Ерофеич распечатал бутылку и плеснул в два граненных стаканчика прозрачной жидкости.
— Ну, давай за знакомство, Митрий…
…Та первая встреча так четко сейчас вспомнилась, что я неожиданно остановился, всматриваясь в тот самый лес, которого испугался несколько лет назад. За последние годы я проходил этот путь столько раз, что, казалось, теперь бы и с закрытыми глазами мог найти дорогу к кордону Ерофеича. Деревья казались старыми знакомыми. Иногда я вдруг не обнаруживал очередного древесного друга и оглядывался в поисках. Тут же глаз замечал вместо прежнего ствола невысокий пенек. Новая вешка запоминалась. Так, от одного знака до другого и проходил весь путь. Вот, например, эта трехствольная береза. Тут я наткнулся как-то на спящего зайца. Косой, видать, настолько утомился за беспокойный день, что и не слышал моих тихих шагов. Я, если честно говорить, тоже, задумавшись, не заметил его. Помню только то ошеломляющее чувство, когда серая торпеда взвилась и вылетела практически из-под ног… Не знаю, кто же тогда испугался больше… Но косой не останавливался и не снижал скорость до тех пор, пока не скрылся, вон там, за группой деревьев…
…Я прикоснулся ладонью к гладкой белоснежной коре. Сколько еще лет оно, это лесное чудо, будет моей проверенной вешкой, моим преданным указателем?.. Посмотрел вверх, туда, где за желтеющей кроной дерева, над его золотыми листьями, зацепилось за ветви пронзительное, глубокое осеннее небо. Ни облачка… Голубая бездна… Она тянула, манила. Будь я птицей, свечой бы устремился в это необъятное пространство, пытаясь отыскать его неведомые границы.
Двинулся дальше, тут и там замечая неизбежные изменения. Лес тоже жил своей жизнью, менялся. Он не старел, не умирал, он терпеливо выращивал себе замену. Молодые березки виднелись то тут, то там, вместо упавших и сопревших своих прародителей. Сколько времени лес существовал здесь, не знал, наверное, никто. Когда обосновался тут этот древесный растительный организм, сколько сотен лет назад?.. Какой срок жизни ему был отпущен?.. Сколько поколений деревьев уже сменило друг друга, провожая дуплистым взглядом и взмахами своих гибких рук таких грибников, как я? Если не станет меня, то другой, похожий на меня, искатель даров леса пойдет под этими вечными кронами. Он будет идти здесь, находя свои отметки и запоминая одному ему ведомые вешки. Возможно, его следы совпадут в точности с моими или будут неповторимыми, но лес все так же заботливо и неуклонно будет провожать и вести его за руку по своим лабиринтам…
Впрочем, надо будет спросить об этом у Ерофеича. Уж кто, как не он, должен знать, сколько лет этому лесу? Возможно, и сам он приложил руку, чтобы росли здесь эти белоствольные красавицы и янтарные сосны.
Мои мысли незаметно переключились на Ерофеича. При воспоминании о нем сразу всплыли в памяти, где-то на грани подсознания, аромат парного молока, которым неизменно угощал Ерофеич, вид прозрачного янтарного меда и вкус терпкого чая, заваренного на душистых травах. Меня всегда удивляло, как он мог успевать сделать все: держать и холить кормилицу-корову, находить общий язык и дружить с пчелиным трудолюбивым сообществом и в то же время следить за лесом… Казалось, он ведает обо всем, что творится и происходит в его лесу. О проделках животных на его кордонах никто не знал больше него. Забавные и поучительные истории можно было слушать, запоминать, записывать, но пересказать с таким же чувством, как это делал Ерофеич, было попросту невозможно. Я пробовал записывать рассказы, услышанные от него. Потом перечитывал и понимал — нет, не то, совсем не то… В отчаянии заталкивал исчерканные листы и тетради в толстенную папку, все же надеясь когда-нибудь овладеть его талантом рассказчика и переработать это нечаянное наследство… Быть может, наступит такое время…
И все это не единственные прелести отдыха и общения с этим загадочным человеком. Беседы с ним часто плавно перетекали в философские споры — размышления о смысле бытия. Вот это было поистине бесценным богатством, за которым я неизменно, уже который год подряд, наведывался к Ерофеичу. Сколько раз сам приглашал его к себе в город, в гости. Он посмеивался, отнекивался, каждый раз находя уважительные причины: то хозяйство, то сезонные напряги… Да и, возможно, он прав: что ему моя стандартная городская квартира? Что может удивить и обогатить его душу? Новый унитаз, что ли?
…Я миновал последний рубеж и вышел на знакомую опушку. Вот он, привычный косогор… Я скользнул по нему взглядом и замер.
Густая трава вполовину моего роста заполонила лужайку, где когда-то стоял дом. Одна только изгородь еще обозначала границы участка. Перекосившаяся створка ворот. Колодезный журавль, по колено утопающий в желтой пене цветущей пижмы и зеленой травы, встревоженно высматривал с высоты своего роста местечко, куда бы можно поставить проржавленное помятое ведро. Но нет такого кусочка. Все заброшено, все покинуто. Нет Ерофеича…
Я даже не стал входить на территорию нежилого кордона. Просто прошел по его границе, всматриваясь в разбитые глазницы пустого знакомого дома, в темный провал некогда ухоженного сарая. Бросил взгляд на обрушенную крышу, на огород, заросший наглым бесцеремонным сорняком. Исчезли и ульи, уютными домиками ранее видневшиеся на границе участка. Дверь в дом была приоткрыта, и ветерок тихо покачивал ее, поскрипывал заржавелыми петлями, словно входя и выходя из пустого жилища, где я провел с лесником столько замечательного времени…
Что-то случилось с Ерофеичем.
Сам он бы ни за что не оставил своего дома, который надолго не покидал никогда. Отчаяние и боль захватили меня, когда я спешил назад. Не повторяя прежнего пути, отклонился в сторону ближайшей деревушки. Лес, который только что был таким красивым и тихим, теперь встревоженно провожал меня. От тишины и спокойствия, царивших недавно, не осталось и следа.
Куда исчез мой ангел-спаситель Ерофеич? Я практически бежал, не разбирая дороги. Тревога и ощущение безнадежности подгоняли меня. Разум пытался найти какие-то утешительные варианты, но душа искренне понимала — случилось самое непоправимое. То, что изменить и исправить ни один человек не в состоянии…
Уже в Водопойке, в местном продмаге, я узнал от всезнайки-продавщицы, что произошло. Женщина сочувственно посмотрела на меня:
— Умер наш Ерофеич… Еще зимой, в феврале… Врачи сказали, сердце подвело… В возрасте он уже был… Родственников-то никаких его не нашли… На местном кладбище и похоронили… За могилкой-то наши сельские приглядывают… А кордон… Ну, порастащили ж все…
Спустя несколько месяцев я приехал по своим делам в город Коркино. Небольшое уютное поселение раскинулось в лесостепи нашего Урала… Коркино — шахтерский город. Уральский уголь — тяжелый уголь. Не сравнить с жирным карагандинским. Хоть любого местного шахтера об этом спроси. Вон того же Николая, единственного моего хорошего знакомого из этого городка. Сколько лет в штреках провел, чего только за эти годы не повидал. Всякое бывало. Тесно и страшно неудобно в наших шахтах-то. Бывает, что в штреках и в полный рост не встанешь, иной шахтер-забойщик, стоя на коленках, так и работает. Лицо покрыто черной угольной коркой, через которую ручейки пота пробивают свои крохотные русла. Сколько их сбежит из-под каски, увенчанной солнышком-фонарем — одному богу известно. Тяжелый отбойник так за смену врастает в ладони, что кажется, что не он, а твое человеческое сердце выколачивает угольные пласты один за другим. И насколько еще хватит его?.. На год, на два, на десять?..
Тяжелая работа, что и говорить… А самое страшное, что в смену, как в бой, уходишь… Не знаешь, где и когда тебе суждено рядом со смертью оказаться… Главный враг шахтера — он тоже внизу… Он незрим, неведом… Но он всегда рядом… О его присутствии напоминает хруст стоек и звуки оседающей под огромным давлением массы земли. Всем шахтам рано или поздно суждено обвалиться… Земля не терпит пустоты… И то, что шахтеры отвоевывают своим потом и трудом, она рано или поздно вернет себе…
Нет ни одного подземного рабочего, который не побывал в таких ситуациях. Дай бог силы убежать, ускользнуть от оседающих на тебя пластов. Кому удалось, те — счастливчики… Те, кого придавило — жертвы. А те, кто остался там, за пластами, но еще живыми, те — мученики. Темнота, нехватка воздуха, воды, нервное напряжение — вот пыточные инструменты… Ни надежды на спасение, ничего… Сиди и жди мучительной смерти…
Быстро закончив со своими общественными поручениями, я поспешил зайти в гости к Николаю. Он с радушием встретил меня, пригласил за стол. Я поинтересовался, как дела в семье, на работе, какова зарплата, и вместе с хозяином поразился тому, насколько скудно оплачивается нынче этот титанический подземный труд. Хозяин грустно ухмыльнулся моему негодованию. Пытаясь уйти от невеселой темы, он хлопнул меня по колену своей темнокожей рукой.
— Слышь, Димас, сейчас я тебе такое расскажу… Да, фиг с ней, с этой зарплатой. Я не об этом… Тут недавно на нашем угольном разрезе собачонка одна появилась… Махонькая, неказистая… Неизвестно, откуда пришла. Самое удивительное, что она с нашими шахтерами в штреки ходит… Они работают, а она рядом сидит… Не мешает… Молчит. И слушает. Внимательно так. Собачье ухо чувствительнее человеческого, что и говорить. Треск оседающей породы она слышит раньше всех. Вот тогда-то ее и не узнать… Рычит, за робу хватает, в безопасное место тянет. Сперва мы ей не доверяли, прогнать даже хотели… Да, вот, только после того, как она две бригады от верной смерти спасла, ей безо всякого сомнения верить стали… И не зря. Ни разу ведь не ошиблась. Мы даже упросили начальство ее в бригаду записать, на довольствие поставить… Без нее мужики теперь вниз и не опускаются. Стоит клеть, ждет собачонку. А она ни разу смену-то и не пропустила. Представляешь себе, Димас?..
— М-да… — только и смог сказать я. — Прямо как ангел хранитель…
Николай с жаром продолжил:
— …Ты дальше слушай… Когда эта четвероногая и ушастая и в соседней шахте трех мужиков из завала каким-то чудом вывела, тут и само начальство в сверхъестественное явление поверило… Понятно, собака их от такой головомойки избавила. Да, что там — от краха всей их карьеры спасла… Ведь узнай об этих авариях там, выше — полетели бы их головушки… А самое главное: семьям нашим шахтерским кормильцев оставило…
Вот только имя этой собачки так никто и не знает. Как только кликать не пробовали… Ни Жучка, ни Шарик…
Хотя, нет, имя-то все-таки объявилось. Случайно. На отчество старшего мастера она почему-то отзывается. Ерофеич…
8 февраля 2007