Сабир
…Есть у нас молодой начальник смены по фамилии Морошкин, а по имени Адольф. Чем он таким достал родителей в первые дни своего существования — даже представить не берусь, но, видимо, повод подарить ему именно такое имечко нашелся. Вот этот самый Адольф и взял меня на «слабо». Он накануне махнул пятьдесят кэмэ на лыжах и целый день до всех в цеху докапывался: а слабо махнуть со мной марафонец? А слабо? Достал всех, как маму-папу во младенчестве. Он и ко мне подкатил: а слабо, Михалыч? Ну, я ему и брякнул: а не слабо, Адольф.
Ну-ну, говорит он — и с головы до ног, как сержант новобранца. Салажонок. Думает, я всю жизнь аппаратчиком вкалывал и кроме цеха нашего занюханного ничего не видел. А меня, между прочим, знала сама Клавдия Боярских, королева Инсбрука. Ну, кто помнит такую? Э, темные, хилые люди. Клавдия тогда на зимней Олимпиаде три золотые медали разом взяла, а я в ту пору как раз ходил в подающих надежды — так что мы с Клавдией то и дело сталкивались. Свердловчанка, между прочим, землячка.
Может, и у меня бы на кухне золото висело — кабы лодыжку не сломал. Случилось это накануне очередной спартакиады. Доктора меня на ноги поставили быстро, да только на соревнованиях я даже в первую пятерку не попал — и тренер решил, что надежды я уже не подаю. Так что в большой спорт я не вошел, хотя около дверей все-таки потоптался. Да и жилка спортивная осталась на всю, как говорится, последующую… Хотя о том периоде мало кто знает. Так, друзья… Вам вот сейчас рассказал. А Морошкину по имени Адольф я бы и за стаканом не обмолвился, потому что он пижон. Студентами мы пижонов били.
Ладно, Михалыч, сказал юный Адольф, подруливай в субботу в парк, посоперничаем. Представляете, он меня хотел по парку гонять! Знаете, есть у нас такой, типично заводской, трудовой культуры и рабочего отдыха, с белеными мужиками в касках, толстоногими крестьянками со снопами себя чуть шире и фонтаном, где центральная фигура раздирает пасть непонятно кому, быть может, судя по общей рабочей тематике, своему токарному станку.
Нет уж, говорю, товарищ начальник, сражаться так сражаться. В чисто поле выйдем, на целину. И пойдем не пятьдесят, а шестьдесят восемь километров, и молодые выгуливающиеся мамаши глаза на нас, сильных и красивых, пялить не будут.
Ну-ну, сказал Адольф, нисколько не пугаясь и отвалил с видом несокрушимого превосходства. Пижон.
Участочек я действительно имел в виду хороший, можете следом сходить. Доезжаете на электричке до Усть-Кучумки и прямо от станции пилите строго на запад, держа по левую лыжу старую шоссейку. От Усть-Кучумки до Полозова, где вторая ветка проходит, как раз и наберете шестьдесят восемь кэме, побольше, чем хваленая марафонская дистанция.
Лыж я в ту зиму еще не касался, грешен. Правда, они у меня всегда ухоженные, как лошадки у доброго жокея. Ремни и крепления касторочкой хорошенько пропитаны, деревяшечки отшлифованы. Они у меня лет пятнадцать уже — и все как новенькие.
А у Адольфа лыжи… Мечта спортсмена: финские, гоночные. Как говорится в одной рекламе и по другому поводу, бешеных бабок стоят. Впрочем, если по уму разобраться, и мои старички — «made in USSR» — не хуже. Тут ведь мазь многое значит. Как подмажешь, так и поедешь. Мазь у меня, между прочим, тоже отечественная, обычный «Темп». Ну так и что? Снег он ведь тоже не импортный, наш, российский. Его, кстати, не выпадало уже с неделю, и чтобы идти по старому, я не поленился, заново промазал лыжи в несколько слоев, растирая и разравнивая мазь пробкой, а потом просушил их феном и на пятнадцать минут выставил на балкон, охладить — все как в старые добрые времена. Да у меня и азарт объявился такой же, словно соревноваться я буду не с начальником смены по имени Адольф, а сугубо капиталистическим негром-спринтером Мамбасой.
Перед стартом по старой привычке пару аскорбинок в рот закинул.
— Допингом балуешься, Михалыч, — констатировал соперник Адольф и усмехнулся, — ну-ну…
Пошел он, кстати, хорошо, сразу метров на тридцать оторвался, — как будто не сам пошел, а послали его. А я сразу рвать не стал, не лось, однако. Двинул широким накатом, спокойненько, разогревая мышцу. Кругом — сплошная красота, как в том анекдоте известном: налево глянешь — мать твою! Направо взглянешь — т-твою мать!!!
Соперник Адольф поначалу все оглядывался, — не затерялся ли я за линией горизонта? А я на удивление все время за спиной висел, неотвратимый, как возмездие. Через час паренек-то при оглядке ухмыляться перестал, — может, до него что-то доходить стало? Попробовал было темп поднять, да только и я палками сильнее зашуровал, мне-то не в первой. Вижу, оглянулся мой Адольф, брови лебединые изогнул, да опять притормозил. Смирился видать.
И пошли мы с ним ровно, как Кастор и Полидевк, близнецы-братья, царство им небесное, античным героям. На третьем десятке притормозили передохнуть. Я первым делом в карман за рафинадом полез, а Адольф давай снег харчить, что почище. Салага все-таки.
— Не ешь ты снег, — посоветовал ему, — снегом не напьешься, только сильнее захочется. Минеральных солей в нем всего ничего, а мы — люди-человеки, чтоб ты знал, жажду утоляем не водой, а как раз раствором разных веществ. Скушай лучше сахарок.
— Много знаешь, — пробурчал мой Адольф, но почти без иронии. — Без допинга обойдусь.
И побежали мы дальше. Соперник мой все пытался дистанцию держать, а я ему в этом пока не препятствовал.
Не гонки, а избивание младенцев. Я мог бы в любой момент обойти соперника Адольфа и только из стратегических соображений не делал этого. Решил поваландаться с ним еще километров десять, а потом уйти вперед, да так, чтобы обо мне ничто кроме лыжни и не напоминало. Встретить его на станции, смиренно взглянуть в подернутые пеленой отчаянья глаза и подарить билетик на электричку. И вот иду я себе спокойненько, на автомате — раз-два, левой-правой, а в голове — неспешные мысли бродят. Я вот на весну ремонт запланировал — чем не повод для размышлений? Короче, без проблем наяриваю. Еще часа три — и полный триумф советского спорта над недружественными нам Адольфами. Но не зря же говорится: не загадывай наперед.
С утра-то погодка была — тише не бывает, а вот ближе к обеду подул ветерок и столбики термометров, повинуясь своим неписаным законам, полезли вниз. У нас ведь двум вещам нельзя доверять — обещаниям политиков и прогнозам синоптиков. Передавали минус пятнадцать по северным районом, а тут тебе уже и двадцать, и двадцать пять. Верхушки холмов размыло снежной мутью, понесло в низины. И вскоре вижу я, что дистанция меж нами раньше времени сокращаться стала. Ну, вклинилась мысль между новым унитазом и расцветкой кафеля в ванной, спекся, голубок. Снова стал он оглядываться — еще чаще, чем раньше, а рожицу заботой стянуло… Тут до меня и дошло. Я то на гонки по-человечески снарядился, без выпендрежа, а вот адольфовская амуниция была как раз для парковых прогулок рассчитана… Дерьмо, а не амуниция, хотя и выглядит красочно. Тогда я аккуратненько его обогнал и начал уводить лыжню в сторону. Адольф меня в ведущих сразу признал, следом поколбасил.
В этих местах я был последний раз лет десять назад, но деревня не заяц, в сторону не отпрыгнет. Минут через двадцать, обогнув очередной холм, увидели мы три десятка дворов, сбившихся, как стадо на морозе. Я направил стопы к крайнему.
Калитку давно толком не отчищали и открылась она с трудом. Из конуры на шум выглянула морда и тявкнула, отмаргиваясь от летящего снега.
— Свои, Мухтар, свои, — ну надо же, еще жива псина.
Старик тявкнул еще раз и замолк. То ли в самом деле признал, то ли лень было пасть разевать.
Погремев в сенях и грохнув в обшитую драной клеенкой дверь, мы ввалились в пахнувший живым жаром дом. И первое, что увидели, это огромного буддийского идола, восседавшего за кухонным столом. Начищенной медью сияли толстые щеки и оголенное пузо, начинавшееся там, где щеки кончались. Добрая улыбка, втиснутая между щек, никому конкретно не предназначалась. Просто Будда медитировал, сосредоточившись, в отличие от своего восточного прототипа, не на пупке, а на початой бутылке «Экофонда», возвышавшейся среди обильной закуски, как витязь над поверженными врагами. Возможно даже, что это была не первая бутылка, ибо на наше появление Будда отреагировал с большим опозданием. Он попытался повернуть голову, но затем решил ограничиться простым открытием глаз.
— О, — ничуть не удивился он внезапному явлению, — здорово, Серега! Садись, — и рука эпическим жестом вознеслась над столом. Должно быть, так Моисей раздвигал воды Красного моря перед толпой беглых евреев. Только у Моисея была борода и не было гавайской рубашки-распашонки.
— Погоди, Валера, — сказал я ему, — у нас тут, похоже, авария приключилась. Что у тебя от обморожения имеется?
— Водка, — ответил буддийский идол Валера, но, подумав, восстал из-за стола и полез в стоящий тут же холодильник — за мазью.
Как я и думал, соперник Адольф успел здорово обморозится. Бегать-то он, может, и умел, а вот оберегаться не научился. Я в шестьдесят втором тоже чуть-чуть не схлопотал гангрену, но тогда мы прокладывали туристический маршрут поперек Сахалина, шли шесть дней, ночуя в чистом поле, а этот пижон чуть не лишился рук в двух шагах от квартиры. Не зря говорят: много форсу — мало толку.
Мы с Валерой усадили обмороженного меж собой и принялись перебинтовывать бледные ледяные пальцы, ведя неспешную беседу, как две пряхи за куделькой. Я вкратце поведал Валере о нашем марш-броске, опуская детали, которые могли бы травмировать молодое пижонское сердце. Валера, в свою очередь, поведал мне, что за последние десять лет он поднялся с начальника отделения до главного агронома и что судьба, видимо, чтобы уравновесить эту несомненную удачу, послала на его голову перестройку, распад СССР и торжество капитализма в России.
— Как называется теперь ваш колхоз? — поинтересовался я, переходя на адольфовские уши.
— Прежде, если ты помнишь, — неспешно отвечал Валера, доматывая мизинец, — он именовался «Заветами Ильича», а последние восемь лет мы просто «Заветы», неизвестно чьи, так их растак.
— А какова урожайность зерновых? — вновь спрашивал я, обильно натирая белый нос нашего страдальца.
— А урожайность зерновых, опять же так ее растак, — степенно отвечал Валера, берясь за второе ухо, — неуклонно падает. Хоть сам в землю ложись…
— Чем же ты, бедолага, питаешься? — с материнской тревогой спрашивал я, игнорируя пищевое изобилие на столе.
— Мясо есть приходится, — с тоской отвечал Валера. Видимо, в этом в немалой мере также заключались тяготы его сельской жизни.
Тут мы закончили спасать Адольфа и приступили к основной части встречи. Валера разлил по стаканам остатки, и, чтобы мы не сомневались в его гостеприимстве, тут же извлек из холодильника новый «Экофонд». Все действия он проделывал не вставая, с помощью одних лишь рук — видимо, эти операции были отлажены давно и надежно. В этом узнавался прежний Валера, с которым мы учились в политехе, — он всегда любил комфорт и несуетность.
После второго стакана обмороженный Адольф расслабился и стал понемногу клевать обмороженным носом. Чтобы развлечь гостя, Валера принялся рассказывать эпопею о том, как он, закончив политехнический, стал агрономом. Эпопея повергла Адольфа в еще большую сонливость и третий стакан он уже пил, как пьют теплое молоко перед сном дети — в блаженном полуобморочном состоянии. Мы удобно сдвинули Адольфа в угол и продолжили общение. Когда не видишь человека десять лет, трудно уйти от общих фраз типа «ну как ты?» и общих ответов типа «нормально», но мы быстро перешли на частности и детали, и я не раз пожалел, что столько лет откладывал встречу с давним другом.
Тут в окно скребнули. Я оглянулся и успел заметить коготь, прочертивший бороздку по белоснежной корочке льда.
— Глянь-ка, какой морозище, даже Мухтар в дом просится.
Валера почесал плешку, неуклонно отвоевывавшую жизненное пространство у редеющей шевелюры, как Сахара у африканского континента.
— Это не Мухтар, это Сабир пришел.
Тяжело вздохнув, Валера вставил ноги в пимы и, как был, в рубашечке-распашонке, исчез в сенях. Оттуда раздалось нечленораздельное карканье гостя и зычный глас хозяина:
— А ты надфиль-то принес? Надфиль я тебе давал, зараза нерусская!
В ответ снова каркнули.
Адольф открыл один глаз — наверное, чтобы лучше слышать.
— Там что? — вяло спросил он.
— Там Сабир пришел, — сказал я.
— А-а, — сказал Адольф и, удовлетворенный, отключился.
Я поднялся, кинул в рот обрезок сала и тоже вышел в сени. Мало ли что там за Сабир. Может, боевик какой-нибудь, террорист с большой дороги.
В сенях, на широкой скамье у окна, между двумя листами с замороженными пельменями и картонной коробкой непонятно из-под чего, сидел, свесив до пола щупальца, осьминог. Большеголовый, с выпученными совиными глазищами под складочками бровей. Осьминог был старый, а может, просто пренебрегал физкультурой — такой у него был нездоровый вид.
— Земле капец, — почти без акцента сварливо сказал осьминог, глядя на меня исподлобья. Я дожевывал сало.
— Это Сабир, — сказал Валера, — марсианин, так его ити. Ты надфиль почему не принес, я же тебе говорил.
Марсианин угрюмо смотрел на Валеру.
— Паяльник мне самому будет нужен, — сказал Валера, — мне Генка обещал телевизор починить, а то сижу в хате, как вы в своей железной бочке, власть сменится — не узнаю.
— Завтра принесу, — угрожающе сказал марсианин. То ли он не мылся, то ли вспотел — аммиачный запах стоял, как на скотоферме. Валера, как истинный сельский житель, этого не замечал, но мой тонкий городской нюх продирало, как тем самым надфилем.
— Сейчас принесу, — вздохнул Валера.
Я остался с марсианином один на один, тупо дожевывая сало. Передо мной сидел представитель внеземной цивилизации, шевелил щупальцами, а я не знал, что ему сказать.
— А зачем вам паяльник… Сабир?
Взгляд, все еще устремленный в ту точку, где минуту назад стоял Валера, медленно переместился на меня.
— Земле капец делать, — зловеще сказал марсианин. Я чуть не подавился шкурочкой.
— Чего?
— Землянин? — в свою очередь спросил гость планеты. Я кивнул. — Земле капец.
Вернулся Валера, с паяльником, бутылкой и тремя стаканами. Марсианин ловко перехватил все добро в свои щупальца и разлил. Я впервые узрел, как пьющее существо может разом на весу наполнить три стакана. Человеку такого не повторить.
— В избу не пускаю, — пояснил Валера, — вони от него много, Маша потом ругается.
Он достал из-под какой-то тряпицы шмат сала, соскреб соль, отполосовал три куска и роздал присутствующим. Марсианин поднял свой стакан. Мне показалось, что это, блин, — самая торжественная минута в истории человечества.
— Земле капец, — снова провозгласил он.
— Смотри не подавись, — дружелюбно сказал Валера, поднимая в ответ свой, — ты, Сабир, блин, паяльник мой не заиграй, ладно? Гена завтра придет.
— Жалко мне их, забубенных, — сказал он вдруг с пьяной российской слезливостью в голосе. — День и ночь на морозе или в железяке своей. Как только их, бедолажек, Кондратий марсианский до сих пор не обнял.
Я опять чуть не подавился шкуркой.
— Так их что, много?
— Да не так чтобы… Человек десять, что ли. Сколько вас, Сабир?
— Тайна, — ответил Сабир, без разрешения наполняя свой стакан.
— О, — сказал Валера, — военный человек, уважаю. Ты нам-то налей, полковник.
Марсианин налил и нам.
— Слушай, — вспомнил вдруг я, — а ему же не должно быть холодно. Если он с Марса, так там летним днем — что у нас в Оймяконе в январе.
— Честно? Во блин! А я ему в первый раз чуть свои ватные штаны не отдал! — заржал Валера и тут же вновь стал серьезным, — Сиреневый, а ты чего молчал? Спиртягу жрал и помалкивал! Я думал, ты греешься.
— Земле капец, — универсальной фразой ответил марсианин.
— У, музыкальная шкатулка, заладил «капец» да «капец», завоеватель хренов.
— Пойду домой, — сказал марсианин, сползая славки.
— Стакан оставь, — напомнил Валера, — и паяльник, паяльник принеси! Вместе с надфилем!
— Как штык, — поклялся чужеземец.
Мы снова устроились за столом на теплой кухне.
— И вот ведь что, — сказал Валера, разгоняя по стаканам новую порцию. — Умные бродяги, не поверишь! Прошлой весной один ихний механик нам двигатели от тракторов перебирал, да так, что за всю посевную ни одной поломки не было!
— Погоди, — сказал я, — а как они вообще у вас очутились-то?
— Чудак, — сказал Валера, сосредоточенно отлавливая в тарелке юркий масленок. — Ты что, Уэллса не читал? «Война миров». Там же все прописано.
— Подожди-подожди-подожди! Какой тебе Уэллс? Это же фантастика!
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — авторитетно сказал Валера. Ему надоело тыкать вилкой, и строптивый масленок перекочевал в разверстую пасть посредством пальцев. — Я там у них был. Все как у господина Уэллса: упал снаряд офигительных размеров, а внутри команда из осьминогов. Ты заметил, что они на осьминогов похожи?
— Валера, я на память никогда не жаловался. В одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году земные астрономы наблюдали десять вспышек на Марсе — так написано в романе. Десять вспышек. Сто с лишним лет назад. В фантастическом романе. А ты мне гонишь про живых марсиан.
— Ты сто лет назад жил? И я не жил. Может, все это и было. Может, Уэллс на заказ этот роман написал, чтобы дезинформировать мировую общественность. Он же тогда был кто? Суперпопулярный фантаст — ему и карты в руки. После «Войны миров», если бы что и просочилось, любой бы подумал, что речь идет о романе, а не о реальных событиях. Соображаешь? А что касаемо вспышки… Была, Серега, одиннадцатая, — сказал Валера со вздохом, словно сам ее видел. — Только у этих бедолаг что-то не заладилось и они тот раз пролетели мимо Земли. Представляешь, сто лет в своем снаряде парились — пока он до Плутона не долетел и обратно не повернул. Ну, как комета какая. Ты, Серега, если умный такой, прикинь на бумажке, все и совпадет. Ну вот. А в прошлую зиму, уже в феврале, когда таять начало, они в завалихинскую рощу и упали. Бросились было нас завоевывать — да куда им, пенсионерам. За сто лет все оружие поржавело, треножники не двигаются. Вот они и ходят — то к нам, в Рождествено, то в Завалиху. Инструмент клянчут, гайки всякие таскают, все хотят починиться, да Землю покорить. Мы тут с мужиками уже кумекали, может позвать их главного к себе председателем, пока завалихинские не догадались переманить. Их-то старшой головастый, не то что наш нынешний…
— Они же не колхозники.
— Ты че, Сергуня? — удивился Валера. — Примем, долго ли. Свой пай техникой внесут. Она хоть и устаревшая, но все равно лучше, чем у нас в колхозе. И механик у них классный.
— Погоди, — я попытался вспомнить какой-то аргумент против, но, кроме уже звучавшего «земле капец», ничего сформулировать не мог. — Они же поработят вас.
— Напугал, — опять шумно вздохнул Валера, — нас и без этих бедолаг уже давно поработили всякие… Эх!
Мне это «эх!» тогда многое сказало, — хотя спроси меня сейчас, чем оно так проняло — не объяснил бы. Я тоже пригорюнился.
— А чего ты его Сабиром звал?
— Да знаешь, — прочесал плешку Валера, — у нас года три назад шабашники работали, на школе. То ли с Абхазии, то ли с Грузии. Так у них бригадир был точно как этот — такой же угрюмый, глазастый. И клюв такой же. Сабиром звали. Посидим еще? — с грустной надеждой закончил он, — скоро моя придет, — как у соседей телевизора насмотрится. Постелет вам.
— Посидим, — послушно согласился я, косясь на сладко спящего Адольфа, а Валера полез в холодильник.
…Было уже около полуночи, когда меня потянуло на поиски удобств. Я накинул на плечи Валерин полушубок, тяжелый, как рыцарская броня, и вышел во двор. Во дворе было тесно от сугробов и густых теней. Снежные шапки лежали на высокой поленнице, на груде жердей, на коробе с углем. Я стоял и курил, не чувствуя по-марсиански крепкого мороза. Пар и дым стремительно уносились вверх, в темное небо, густо забрызганное, как побелкой, каплями звезд, словно само Мироздание таким вот образом напоминало мне о неизбежности скорого ремонта. Я пошарил по темноте и нашел Марс. Он висел низко над горизонтом, глядя на меня круглым, глупым петушиным глазом. Мы долго разглядывали друг друга, а из рощи за селом, вперемешку с сонным перебрехом собак, изредка раздавалось глухое уханье — еле слышный, бередящий и тоскливый-тоскливый клич марсиан:
— Улла! Улла!