– Да вот, уважаемые, рекламную кампанию провожу, – отвечает царь.
– Это не беда, – говорят сионские близнецы, закусывая живую воду молодильными яблочками. – Это с каждым может случиться, у кого денег много. И что кампания – удается?
– Кампания-то удается, народ ее надолго запомнит, я же злата-серебра на нее не жалею, – хвастается г-н царь.
– Не видим в том беды покудова, – говорят близнецы, уминая разносолы и налегая на мед-пиво. – На то она и кампания, чтоб ее запомнили. – Да только не клюет невеста на моего сына, – жалуется г-н царь. – Я ж лучшие инструменты для привлечения потребительского внимания использую, а невеста не идет. Может, у вас, уважаемые, в интеллектуальном загашнике какие хитрые маркетинговые приемчики завалялись? Моя казна открыта для нестандартных решений (при этих словах несколько бояр упали в обморок, а двое купцов подавились: один – медом, другой – пивом).
– Так вы, Ваше Величество, еще и результата хотите от нестандартно-креативной рекламной кампании? – удивляются сиамские мудрецы, деликатно вытираясь салфетками-самовытиралками, лежащими на скатерти-самобранке. – Вы, Ваше Величество, уж что-нибудь одно выбирайте: либо народ веселить, либо сына женить. За вашей креативностью целевая аудитория посыла-то и не видит! Все потенциальные невесты, глядя на сивок с бурками да на курьи ножки про жениха-то и забыли! А чтоб невес
ту найти, никаких чудес демонстрировать не надо. Надо всего лишь быть царевичем, хоть бы и дураком. У вас, Ваше Величество, товар настолько незатейливый (уж простите за откровенность), что жену ему найти – раз плюнуть. А сильно творческий подход можете показывать на международных конкурсах сказочно креативной рекламы.
Пригорюнился г-н царь, призадумался. А потом и говорит:
– Где эта жаба-то, которую Иван с болота притащил?
Тут уже не только сказке, но и притче конец. А традиционный хеппи-энд каждый, кто с царем в голове, пусть сам додумает.Смысль: А смысль сей притчи такова, что не гонись, хоть ты и царь, за креативизной, а гонись за результатом. Хотя, конечно, самоходная печь – это очень круто.
Вишня от вишни недалеко падает Притча двенадцатая, ботаническая – о многообещающести
Одна г-жа была вишней. В том смысле, что деревом со всеми неотъемлемыми атрибутами: корнями, стволом, ветвями, цветами и плодами – все как полагается. Росла г-жа в вишневом саду среди таких же, как она, вишен из семейства Amygdalaceae, рода Prunus, подрода Cerasus vulgaris – то есть совершенно обычных древесных растений. В положенное время г-жа цвела, в положенное – отцветала, чтобы затем наплодить определенное количество плодов, а затем в установленном порядке бывала обираема и потом сбрасывала листву, чтобы, перезимовав, снова покрыться почками-листочками-цветочками-плодочками, – и таким цикличным образом существовала без особых приключений, пользуясь у садовников стабильной популярностью, поровну поделенной между всеми участницами процесса, то есть прочими г-жами вишнями.
Собственно, стабильность популярности и явилась причиной появления у г-жи некоторых скрытых комплексов. В глубине своей деревянной души г-жа вишня считала себя значительно лучше окружающих ее прочих вишен [115] . («Ах, они такие vulgaris! – вздыхала она. – А вот мой потенциал явно недооценивают».)
Долго ли, коротко ли, но в один непрекрасный [116] весенний день скрытый комплекс неоцененной полноценности вылез у г-жи наружу. Причем сразу во многих местах, то есть ветках. Потому что г-жа вишня решила не страдать, а действовать и, поднапрягшись, поднакачавшись удобрениями, органическими и не очень, понадышавшись углекислым газом, ускорила процесс фотосинтеза и расцвела.
Нежно-розовые, огромные цветы распустились на ее ветвях. Казалось, облачко опустилось в сад с рассветного неба и укутало г-жу вишню в свои воздушные объятья, и легкий весенний ветерок тихо шептался с лепестками в сени ее пенной кроны. И… впрочем, ну ее, эту лирику, потому что все видели, как вишни цветут. Так вот умножьте это на два, а лучше на четыре и получите нужную картинку.
Восхищенные садовники толпились вокруг г-жи вишни – никогда ничего подобного они не видели. Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще самому Мичурину инструмент подавал, не водил хороводов вокруг г-жи вишни, а тихо копался в земле, неразборчиво бормоча что-то в желтые усы. Обратите на него внимание, потому что в данной притче он выполняет функцию сионских близнецов, которые на тот момент были заняты в других притчах.Короче, выделилась наша г-жа своим пышно-буйным цветом в продуктовом ряду, то есть в вишневом саду. И хотя собственно продукта, то есть сочной костянки [117] с шаровидной косточкой, еще не было, уже ни одному садовнику не могло прийти в голову, что наша г-жа – какая-то там vulgaris. Кое-кто даже подумывал – не вывести ли нашу г-жу в отдельный подрод с названием, к примеру, luxuriosus или magnificus. Столь многообещающей казалась наша г-жа на фоне прочих вишен, которых уже и г-жами величать не очень хотелось.
Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще за самим Гумбольдтом носил чемодан с гербариями, не разделял ничьих восторгов, а тихо собирал сухие веточки, бормоча что-то в желтые усы.
Весть о необыкновенно цветущей г-же разнеслась по всей садоводческой округе, и полюбоваться на нее приезжали целыми экскурсиями. И многие садовники выдвигали разнообразные гипотезы – чем еще удивит ботаническое сообщество эта необычная г-жа.
«Надо бы денег, что ли, за просмотр цветов уже брать», – думала г-жа вишня, демонстративно кокетничая с легким весенним ветерком.
Однако коммерческие планы нашей г-жи так и остались планами, ибо пора цветения плавно сменилась порой плодоношения. Для г-жи вишни это оказалось полной неожиданностью: как-то за всем своим многообещающим пиаром она подзабыла, что у каждой г-жи вишни помимо цветов должны быть еще и плоды. А ресурсы-то исчерпаны! Нечем больше фотосинтез стимулировать!
Поэтому плодов у нашей г-жи оказалось ровно столько же, сколько и у остальных, и формы они были не квадратной, а обычной шарообразной, и цвета они были не какого-то там сиреневого, а вполне себе заурядного – то есть вишневого. Нормальные плоды, в общем. Но нормальные – для обычной вишни, а от нее-то ждали чего-нибудь экстраординарного, хоть и неизвестно точно чего!Садовники почувствовали себя одураченными. Некоторые предложили тут же переименовать ее в falsus [118] , кое-кто предлагал и вовсе оскорбительный вариант: stolidus [119] , а были и такие, кто призывал вообще вырубить г-жу под корень, как не оправдавшую надежд коварную обманщицу.
Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще самому Линнею за формалином бегал, вдруг растолкал возмущенную толпу и вышел на передний план со словами:
– Ша, садовники! Не лезьте в классификацию. И в естественный отбор не лезьте. Эта ж вишня хоть и глупа, но безвредна. Тщеславней прочих, да ведь плоды у нее не хуже! Не хотите вишен с этой вишни – так и не берите. Глядишь, через годик она поумнеет, а вы перестанете обижаться.
Так оно и произошло.
И жила наша г-жа вишня еще долго и счастливо, больше ничего особенного не обещала, и наплодоносила среднестатистических плодов, и умерла в один день, когда весь вишневый сад вырубил какойто купец, чтобы на этом месте построить элитный коттеджный поселок. Но это уже другая история, многие ее читали.Смысль: А смысль сей притчи такова, что не обещай слишком много, если дать можешь то же, что и все. Разочарованный потребитель может ведь и вырубить.
Комментарий сиамских мудрецов: Если бы действие притчи происходило в утонченной Японии, то результат был бы иным – там несъедобной сакурой никого не удивишь. Тамошний потребитель вишен особо не ест – на цветочки полюбуется, красоту употребит, тем и сыт бывает духовно, а съедобного продукта он от этих г-жей и не ждет. А кое-кто даже сам начинает продукт производить – в виде хокку, например:
Сакуры цветок —
Хоть на хлеб не намажешь,
А на сердце – кайф.
Отсюда смысль вторая, дополнительная: Цвести пышным цветом стоит там, где одними обещаниями будут сыты, а в голодных краях ягодки предпочитают цветочкам.
Мелкие детали внутреннего «я» японского городового Притча тринадцатая, японская – о глубоком копании и чрезмерно тщательном подходе
Один г-н был самураем. Конечно, если руководствоваться древнеяпонской табелью о рангах, то самурай не мог быть полноценным г-ном, потому что у него у самого в те времена [120] должен был иметься г-н, а именно сёгун [121] , стоящий на японской социальной лестнице на ступеньку, а то и на целый пролет повыше. Хотя, если посмотреть со ступеньки пониже, например с позиции простого крестьянина, – то самурай был ему вполне г-н. Чтобы не путаться в определениях, пусть уж этот самурай будет в нашей притче г-н, а сёгуна для краткости будем звать просто сёг-н.
У г-на самурая была проблема. Г-ну самураю было крайне необходимо заиметь себе сёг-на, что в условиях ограниченного спроса на самураев на фоне их неограниченного предложения было весьма затруднительно.
К тому же г-н самурай был еще неопытным, из лука не обстрелянным и мечом не рубленным – только-только из самурайского училища. Хоть и окончил он его с красным японским дипломом [122] , но сёг-на еще ни разу себе не искал. Поэтому нервничал страшно, боялся потерять лицо и даже заранее подумывал о сеппуку [123] .
Тут как раз одному сёг-ну срочно понадобились разнообразные асигара [124] . Оклад хороший – 100 коку риса в год [125] плюс социальная программа: бесплатный кусунгобу [126] и кайсяку [127] , а также похороны за счет сёг-на (если он к тому моменту сам себе харакири не сделает). И карьерный рост обещают (если, опять же, не харакири) – аж вплоть до хатамото [128] .
Чтобы не потерять лицо и таки быть взятым в асигара, г-н самурай стал мучительно заниматься рытьем в себе, то есть самокопанием в собственном имидже, то есть рассматриванием мелких деталей своего внутреннего «я». Результаты рытья, копания и рассматривания его категорически не устроили, и короткий кинжал кусунгобу мысленно завис над его животом.