Поднял над головой знамя и стою на высоте. А вокруг меня пули вжик-вжик. Но какой там страх! В такую минуту опасность не в счет. Лишь бы знамя не уронить, только бы держать хоть мертвым. Слышу голоса кругом: «Знамя! Знамя!» Поймите, как здорово, — знамя! На самой высоте. Под страшным огнем. Это, брат, действует на сердце… И вдруг слышу команду:
— За нашу Советскую Родину! В ата-а-ку!
Сильный был удар, дерзкий. Поднялись солдаты и стеной повалили на фашистов. Те сперва остановились, вроде разгадывали — принять ли рукопашную? Но вот передние что-то загалдели и эдак пятиться-пятиться начали, как скотина от огня. Потом повернули и бросились удирать. Для нас момент самый подходящий. Кинулись вдогонку. Налетая на немцев, били с маху, кололи направо и налево. Много их полегло, по всему полю валялись трупы.
Кончился штурм. Собрались наши орлы под горкой. Приводили в порядок оружие, запасались патронами. Кто-то принес с Дона воды — пили, не в силах заглушить жажду. Подхожу к ним, попросил напиться. Они не то чтобы кружку налить, а целое ведро подносят. Для тебя, говорят, не жалко. «Это почему же? Всем поровну полагается». — «Пей, Буланцев, вволю. Ты сегодня именинник». Не понимаю: в чем дело, какой именинник? Но товарищи жмут мне руку, поздравляют. Спасибо, говорят, браток. Крепко нас выручил. Равнение-то мы на знамя держали!
— Вот так и стал я знамёнщиком. На боевых позициях или в походе — всегда при знамени, — заключил Буланцев.
В тот день мы расстались, полагая, что когда-нибудь опять встретимся. История знамени и судьба самого Дмитрия Буланцева меня не переставали волновать. Но на фронте что ни день, то новые события, даже исключительный случай, происшедший вчера, становится сегодня обычным, потому что его уже заслонил другой, еще более волнующий. Да и сама фронтовая обстановка не всегда позволяет повидать старого знакомого: попробуй найди его, коль фронт наступает, войска движутся по всем дорогам! Словом, след Буланцева потерялся. Уже думалось, что часть, где. служил Буланцев, перекочевала куда-нибудь на другой фронт.
Но однажды в штабе фронта я читал донесения из частей, и в одном из них мое внимание привлекли строки: «В боях за Донбасс штаб энской части был отрезан от своих подразделений. Находясь в трудной обстановке вражеского окружения, воин Буланцев с риском для жизни спас боевое знамя. За героический поступок Буланцев награжден орденом Красной Звезды, ему присвоено звание старший сержант».
Вот и все. Необычайно волнуясь, перечитываю донесение. «Постойте, да это тот самый Буланцев!» — мелькнула догадка и ожила, припомнилась встреча со знамёнщиком на Дону…
Немедля еду на фронт. Поиски героя доставили много хлопот, но в этот раз они были не напрасны. И скоро я услышал историю нового подвига знамёнщика.
…Третьи сутки солдаты были в пути, на колесах. Наступали стремительно. Передовые отряды, сбивая заслоны противника, отмахивали за день по 30–40 километров. И ночи были неспокойны: полыхали орудийные сполохи, трассирующие пули полосовали темное небо синевато-оранжевыми линиями. То вдруг, будто спохватившись, длинными очередями заливались пулеметы. Порой скрежетно ворчали в небе снаряды. Но наши солдаты, привыкшие ко всему на свете и утомясь в дневных переходах, спали на придорожной траве, в пыльных вишневых садочках или просто в кузовах автомашин. Сон был крепкий, мертвый и до предела короткий: холодный предутренний рассвет опять заставал людей в пути. Передовые отряды преследовали, настигали отступающего врага. Был приказ: «Не задерживаться, висеть у противника на плечах…»
Уже почти вся донбасская земля была пройдена и освобождена, как произошла неожиданная заминка. Неприятель, кажется, опомнился, стал отчаянно сопротивляться. Сплошной линии фронта не было. Наши войска, преследуя, растянулись по дорогам и безвестным балкам, завязывали напряженные схватки с отдельными группами противника, переходящего в контратаки.
В такой обстановке не мудрено очутиться в самом невероятном положении. И нечто подобное случилось со штабом энской части. Штаб разместился в просторной белой хате степного хутора. Приехали сюда под утро еще затемно. Тишина стояла окрест, словно войны не было и в помине. Простояли до полудня. Неподалеку от села, за грядой высот неожиданно вспыхнул бой, гул с каждой минутой нарастал, близился к селу, превращаясь в громовые раскаты. Занятые по горло штабные офицеры, казалось, и не подозревали об опасности; склонясь над картами, наносили изменения в обстановке, озабоченно придумывали новые варианты боя. В смежной комнате на печке лежал Дмитрий Буланцев. Он выкроил свободный час, чтобы отдохнуть.
Знаменщик спал тяжелым сном, когда раздался сильный взрыв. Дом вздрогнул, хряснули деревянные потолочины. Буланцев вскочил и, не понимая, что случилось, начал протирать заспанные глаза. Послышался второй взрыв, третий… Снаряды рвались поблизости. Выбежал наружу. В селе переполох. Машины выметывались из садов на дорогу и, обгоняя друг друга, мчались в степь.
В село, оказалось, прорвались фашистские автоматчики. Буланцев выскочил из дома в тот момент, когда немецкие автоматчики уже проникли по кукурузному полю на окраину села и открыли пальбу. У хаты под плетневым забором лежал наш офицер, у его ног валялась кубанка из черного каракуля. «Начальник штаба» — сразу угадал Буланцев и поспешил к нему на выручку. Офицер лежал неподвижно, бледный, в изорванной, пропитавшейся кровью гимнастерке. Он тихо стонал.
Буланцев подхватил его, вынес на дорогу. К счастью, из вишневого садика скоро выехала машина. Санитарная, крытая. Она чуть замедлила ход. Подбежав сзади, Буланцев рванул дверцу и помог влезть раненому начальнику штаба. В последнюю минуту офицер вдруг поднял голову, слабеющей рукой указал в сторону хаты:
— Спасай!.. Знамя спасай!
Но Буланцев и сам не переставал думать о знамени. Бросился к хате. На дороге грохнул снаряд: Буланцева качнула, чуть не сбив с ног, упругая взрывная волна. Знамёнщик поспешил в хату. Он схватил висевшее в переднем углу знамя. Быстро сорвал чехол, отодрал от древка алое полотнище. И пока наматывал на грудь знамя да надевал шинель, страшно тревожился: а вдруг нагрянут в хату фашисты.
Через сенную дверь Буланцев выбрался во двор. Надо бежать не медля ни секунды, бежать и прятаться — но куда? В селе шла отчаянная перестрелка, все чаще и громче ухали снаряды. Послышался лязг гусениц. Буланцев припал к плетневой стенке хлева, взглянул в щель: по улице двигались танки с белыми крестами, шныряли автоматчики в лобастых касках, с плоскими автоматами на груди.
В другое бы время Буланцев не побоялся бежать из села и под вражеским огнем. Но теперь колебался: «А как быть со знаменем?» Эта мысль повергла его в смятение. Нет, он не мог, не имел права рисковать. Живым он, конечно, не дастся, но хоть и погибнет, а знамя все равно попадет в руки врага. Тогда всему конец: часть при утере боевого знамени перестает жить, подлежит расформированию, а командиры предаются суду военного трибунала… Какой позор и несчастье! «Знамя! Родное знамя надо спасти любой ценой», — властно стучало в сердце Буланцева.
Не успел он толком обдумать обстановку, как в хату ударил снаряд. Рухнувшая с потолка жердь ударила по голове. Перед глазами Буланцева поплыли огненные круги.
Дом горел, бушующее пламя уже перекинулось на хлев. Буланцев задыхался. Пылающие над головой стропила вот-вот обвалятся. Прижавшись в углу, Буланцев начал выдергивать обмазанные глиной прутья из стены. Удалось проделать узкую щель. Он пытался разглядеть, есть ли поблизости на гумне люди, но, кроме жирных, ползущих по земле клубов дыма, ничего не увидел. С улицы доносились треск автоматных очередей и немецкая речь.
Буланцев и не заметил, как огонь гудя проник внутрь двора. Пламя быстро переметнулось на все стены, затрещали сухие прутья хвороста. Жара стала невыносимой. Нечем дышать. Буланцев вскрикнул, ощутив на ноге ожог. Скинул с себя горевшую шинель и отбросил прочь. В какое-то мгновение он вырвал из стены пучок жердей, потом просунул голову и руки в проем. Напрягая силы, он с трудом. выполз из хлева.
Космы, дыма по-прежнему окутывали землю. И Дмитрий Буланцев, прячась в дыму, пополз на гумно, ввалился в какую-то яму. Здесь его и застала ночь.
В эту тревожную ночь он не сомкнул глаз, хотя чувствовал себя совершенно разбитым. Испытывал страшный голод, хотелось пить. Руки дрожали, отказывались повиноваться. В ушах стоял неутихающий шум. И все тело налилось тяжестью. Он хватался за грудь. «Знамя со мной», — шептал он. На душе становилось легче.
Скоро застигнет рассвет. Нужно пробираться к своим. Но идти не было сил. Буланцев подполз к ближайшему стогу соломы, забрался на самую макушку, где, как ему казалось, было безопаснее. Тут, зарывшись, он пролежал до утра.
Днем Буланцев видел все, что творилось на селе. Вражеские солдаты суетливо заглядывали в хаты. Дважды они подходили к сгоревшему дому, в котором размещался штаб. Растаскивали бревна, через провалы окон забирались внутрь. Потом ушли и скоро опять вернулись. Их привел офицер, щеголеватый, в высоко заломленной фуражке. Он то и дело кричал, тыкая рукой в развалины, и солдаты вновь принимались растаскивать обугленные бревна, ворошили горы камней и пепла. Видно, кто-то донес, что в доме находился русский штаб. Ничего не найдя внутри, немцы начали шарить вокруг. Разбрелись по гумну, заглядывали в погреб, копали землю подле старой груши. «Ищут… Неужели меня?» — с тревогой подумал Буланцев и, словно в забытьи, схватывался за грудь, гладил теплый и гладкий шелк знамени.
Медленно тянулся день. Буланцев, переживая, не чаял, когда стемнеет. Но и наступивший вечер ничего доброго не сулил. Немецкие танкисты облюбовали стог соломы и подогнали сюда один танк. В те минуты, пока танк подъезжал, лязгая гусеницами на повороте, Буланцев лежал ни жив ни мертв. Наконец заурчал во всю силу мотор и, словно поперхнувшись, заглох.
Нервный озноб колотил Буланцева. Так наступила ночь. Ни единый звук не нарушал глухую тишину, только где-то в отдалении тяжко вздыхала канонада. Она напоминала о том скором и радостном времени, когда вернутся сюда наши. На рассвете немецкий танк убрался. Бу