Проснувшись холодным утром, я чувствовал себя несколько не выспавшимся, так как сидел до 2 часов ночи у костра, размышляя о мироздании и людях. Я вспоминал людей, которых знал в веку, что с ними случилось после, я почти не знал. Я вспоминал комфорт века, когда я сидел в комнате и пил чай за компьютером, теперь же холодный ветер задувал тебе за шею. От костра остались потухшие угли, и что бы вскипятить чаю, его нужно было развести заново. Я ломал ветки, хрустом отдававшиеся среди деревьев. Я не пользовался электричеством, я пользовался огнём, как первобытные люди, жившие до нас, я создавал огонь, ставил котелок и ждал, когда закипит вода. То состояние, когда в романтике сидишь ночью, утром сменяется и куда-то уходит. В городах и сёлах утром начиналось движение, а ночью, ты знаешь, что ты один, чувствуя великолепие мира.
Тщеславие было у Дианона и он этого не скрывал, моё тщеславие не знал никто, я часто о нём забывал, оно уже становилось не нужным, покрытое Временем и пройденным путём. Серафим избегал возвеличивания, это Александр понял, когда Серафим знакомил его с пастырями. Каждый видел свою правоту, но я был воспитан моралью века, которая ещё не совсем была уничтожена. Видимо эта мораль – это путь к цивилизации, но Дианон этого не понимал, он хотел построить свою цивилизацию: иерархическую структуру подчинения – от рабов до себя. Александр это знал, это знал и я, но со времён Спартака до цивилизации века многое изменилось и лишь крах перевернул достижения цивилизации, в этом был виновен я. Пытаясь это забыть, я отмерял километры пути. Но этого не знала Алиса, как и никто другой.
Унылости осени добавляло запустение городов, люди в потускневших одеждах, говорить которым о возрождении я не всегда осмеливался. Политика, которая любит власть, была перевоплощена в банды, понимал ли это Дианон, или он об этом не думал? Новое время меня не столь сильно изменило, я думал, что вопрос о смысле жизни происходил от недостатка энергии, но как и вся предшествующая цивилизация, ответить на него я не мог. Я избегал людей, которые мне не нравились своей навязчивостью, непонятной философией или простой обыденностью, в которой было что-то неприемлемое мной. В веку смысл было тем, что – живи и радуйся, теперь же можно было порадоваться костру в лесу, купленной банке тушёнки и найденному подвалу, в котором обнаруживался титан. Прекрасный век, в котором нам чего-то не хватало – и это философия человека, когда мы не можем остановиться на достигнутом, когда есть все блага, но мы их не обретаем по причинам нам не известным, знание их должно было привести к обретению необходимого.
Я встречал великолепный восход Солнца, осознавая, что я один. Осень уже стала моей стихией. Я чувствовал что мой разум безразмерен, как космос, я шёл не только по дорогам Земли, я шёл по дорогам жизни. Я имел чувство понять других людей – старушек доживающих свой век, бродяг и обывателей, единственно, что меня просветляло в этом – дети, которые ещё не заполонили свой мозг событиями жизни и могли радоваться камушку на дороге, ведь он был такой интересный. А взрослые приобретали титан, работая на него, дети же воспринимали мир чище, чем мы. Я размышлял, что может быть мне найти какую-нибудь лачугу в обитаемом городе, но настоящее время не давало мне покоя.
Я выпил последнюю таблетку «Сибазона», дальше утешаться мне было не чем, разве что чаем, который я любил. Я чувствовал неудовлетворённость и некоторую бессмысленность жизни. А нам видимо это так необходимо. Я думал о том, что за гранью жизни. Я сделал привал и сидел, слушая ветер и галок. Я думал, неужели всё так и есть, как есть сейчас, и мирный век уже не вернуть, но это была реальность. Критики я давно не слышал, но и отражения своих мыслей тоже. Мой друг из Питера, который пошёл прахом, мог бы обсудить это со мной. Но известий о нём у меня не было, последнее что я знал о нём, что он что-то понял об энергии и пил водку. Я думал о том, мог ли я обманывать себя? Я заметил, что я начал разговаривать сам с собой временами. Я думал, имеют ли смысл эти мысли, когда в веку я заглянул в Аристотеля – я ничего не понял, как и то, почему через 2 тысячи лет о нём помнили, в тоже время я знал один ответ – это энергия.
Недавно я купил молотый кофе за 20 граммов титана, я давно его уже не пил и теперь он мне представлялся превосходным. Видимо его привезли из Африки, как не иронично, но полный крах не наступил. Ещё я покупал музыку у торговцев, а потом её слушал, мне это добавляло мировосприятия, она была из века и довольно прогрессивной к тому времени. У меня была фляжка домашнего вина, сделанного одной женщиной, я его также употреблял, когда мне нужно было поднять настроение, насколько оно могло поднять мне.
Глава 7
Одна из наложниц Дианона умудрилась снять браслет слежения и сбежать, её быстро нашли. Дианон отдал её на насилие бандитам. Они не церемонясь порвали на ней одежду прямо в лагере и изнасиловали. К тому же собрали всех наложниц на это зрелище, некоторые из них улыбались, а потом, когда всё закончилось, обсуждали и смеялись на этой девушкой. Виктор же в это время шёл к Даше, одной из них, не смотря на это, он считал её своей женой. Даша созерцая изнасилование, перебирала край платья, а потом ушла и уткнулась в подушку в своей комнате. Наши страдания Вечность созерцала бесстрастно, я хотел это понять, но предполагал, что это понять можно будет после смерти.
Сегодня была суббота, но я не чувствовал особой радости, как если бы я работал, а в выходной отдыхал. Для меня дни недели были почти одинаковыми. Дианон по субботам устраивал пиршества с бандитами. Я же присел на поваленное дерево и решил почитать Стивена Кинга, которого я взял в магазине пустынного города. Мне никто не мог позвонить, мобильная связь ещё существовала в некоторых районах, но это было редкостью. Поэтому мой мобильник был выключен, я хранил его ещё с века и он был как новый. Александру я тоже не мог позвонить, зачем в монастыре мобильник. Я был рад, что он решил присоединиться к Херувимам, но несколько тревожился за его судьбу.
Я встретил одного доброго и простого человека, у нас состоялся разговор. Он мне сказал некоторое выражение, беспокоящееся о моей душе. Но моя душа принадлежала Вечности, которая не беспокоится о растратах, как люди, у которых может чего-то не хватить. И я не мог выразиться, как этот человек, мне была не приятна его фраза, которую он вывел из жизненного опыта, а я ему ответил, что люди меняются со временем – это и есть причина, в которую не верил Александр, утверждавший, что человек не меняется, как он выразился: суть наша неизменна, с чем я могу согласиться.
Стоял тёплый октябрьский день, я шёл и мне было приятно чувствовать тепло и благость осени. Пристрелиться я мог, но мне всё ещё хотелось жить. Призрак Надежды витая вокруг меня, проверял мою честность и мой мозг на разумность. А я не лез глубоко, чтобы не свихнуться и не быть философом, которого никто не понимает. Я чувствовал запах осенних листьев, ступая по ним. Я содержал себя титаном, который берёг тело военных в веку, а теперь стал веществом обращения. Природе титан не был нужен, как нам сейчас, но без природы мы прожить не могли.
В сумерки, проходя озеро, я созерцал тёмное небо и дымку у леса. Очаровавшись, я остановился глядя в небо в облаках. Я не мог насытится этой красотой. Я немного устал, запаха гари не было, значит поблизости ничего не жгли. Проходя по мосту, я посмотрел в воду, чувствуя её запах, как можно чувствовать дыхание девушки. Я уже не помнил, когда это было, возможно в веку, тогда, когда я не понимал этого. Элиза была проституткой, которая рассталась со своей невинностью из шалости ещё в веку. Скольким мужчинам она дышала в лицо, отдавая себя? Я дружил с Элизой, насколько возможно дружить мужчине с проституткой, который идёт бог весть куда. Сейчас я хотел её забыть, окунувшись в природу, воздух которой мне насыщал лёгкие.
Я устал и захотел яблочного пирога. Глядя в вечернее небо, я посмотрел на звезду с голубым светом. Что это была за звезда? Я подумал, что молодая. Она радовала глаза, в тускнеющем небосклоне. На самом деле, когда был мирный век, я никого не искал. И мне сейчас захотелось отправится к этой звезде, где был другой мир и начать всё сначала. Вернуться в мир, когда ты был молод, обрести Надежду, которая мой мир покрыла пеплом. Я шёл и думал, что мало сделал шагов по этой Земле, в которой творился хаос последствия апокалипсиса, где расстреливали Надежду, которую убить можно не пулей, а словом.
Сделав 4 шага, я сел у дуба. Костёр разводить не было сил. Я закутался в спальный мешок и уставился в звёздное небо. Его необъятность меня завораживала, я начинал засыпать, веря в реальность, но недостаток людей, которые меня окружали, сказывался. Я придумывал различные отзывы на свои мысли, вернее они сами шли мне в голову, как если бы это и была реальность, но я знал, что это не так. Я надеялся, что ты спала на подушке, в то время как я спал на осенних листьях. Когда падают звёзды, не нужно беспокоиться о их будущем – они сгорают для нас. Я всё смотрел в небо, ожидая этого, но тут где-то хрустнула ветка, я насторожился в ожидании, а потом забылся, уйдя в сон.
Утром я пил чай, а по кружке стекала капля, я наблюдал за этим, думая о том, что так наблюдают дети за явлениями мира. Я был один, и я разговаривал мысленно с людьми, которых знал. Я думал, зачем я шёл, может пора остановиться, и так я сидел, нюхая запах костра. Новостей посмотреть я не мог, как в веку, оставалась предполагать, пребывая в тишине. Надо мной летел самолёт с гулом в небе, я не знал, кто это был – выживший президент или крупный предприниматель века? Думая о жизни века и сегодняшней, я знал, что и тогда и сейчас, люди хотели что-то устроить: свою жизнь, совершить дела, без которых нет человеческой жизни, но в тоже время я понимал, что мне не хватает человеческой души и ещё чего-то, не слишком ли многого я хотел? Я понял, что это и есть моя жизнь – путник, не знающий прибежища. Той звезды, на которую я смотрел вечером, уже не было, мне стало жаль, но я её запомнил и надеялся, что увижу ещё.