В нынешних условиях стоило подумать — может, попробовать его могучим торсом противника запугивать?
Вон их окопы торчат. Ботинки свои НАТОвские на палки надели, сушат. Поди, глазеют, что там за шухер у нас.
— Четыре ящика на весь фронт, однако! — белозубо улыбнулся Елыкомов. — Из музея много брали!
— А ну — прекратить жрать! — растолкал едоков командир отделения.
В руках он держал настоящий древний АКМ! «Калаш»! Без ПО, без GPS, без вакуумной подачи плазменной струи…
Стоп, какая струя! «Калаши» же вообще как-то иначе стреляют?!
Я хотел взять протянутый командиром автомат и чуть не выронил: тяжёлый.
Сержант Исаков отодвинул меня, принял кусок воронёного металла с вставками из настоящего дерева, погладил ласково.
Автомат не запищал, и вообще никак на смену хозяина не отреагировал.
— Всем слушать меня! — взревел командир. — Завтра на нас пойдут врукопашную! Просвета в этом бреду нет и не будет. Ракеты не полетят, машины — не поедут. Система электронного подавления сожрала всё… Мы тут с голоду…
Командир выхватил глазами толстую редисину в руках сержанта Исакова, лучшего ракетчика по итогам последних стрельб, запнулся…
Кому теперь нужны эти ракеты? Оружие с незагруженным ПО стрелка даже не опознаёт.
— Консервы можно на собачках возить, — ввернул Елыкомов. — В соседней части, однако, верблюда из зоопарка увели, так он прицеп тянуть не хочет, плюётся!
Командир выматерился, отобрал у каюра остатки редиски и сунул нам потрёпанную желтую брошюрку: «Наставление по стрелковому делу. Винтовка обр.1891/30. Воениздат НКО СССР 1943 г.».
— Другого не нашли. Разберётесь. Введение пропускаете, читаете первую и пятую часть. В музее сказали, что там и про патроны, и про подготовку оружия к бою.
И он ушёл доедать нашу редиску, а мы уселись разбирать «калаш».
Всю ночь мне снились кошмары: вот сержант Исков набивает в магазин непослушные остроносые патроны…
Вот наводчик Петров откручивает кевларовую пластину от мёртвого экзоскелета и пытается зафиксировать на груди разгрузкой…
А вот мы снова роем окопы старенькими сапёрными лопатками, как в чёрно-белом кино. Роем и роем, и роем…
На рассвете двинулись цепью. Небо было чистое: никакой рекламы и искусственных птиц.
Навстречу нам двигалась цепь противника — стильная натовская форма, яркие губы, высокие берцы, шаг от бедра.
Я покосился на сержанта Исакова, отягощённого нашим единственным автоматом, и тихо спросил:
— Бабы, что ли?
А в голове билось: «Вот тебе и железный занавес! Это что же у них с армией за последние 100 лет сделали?»
Исаков от удивления вскинул АКМ и дал очередь вверх.
По цепи заорали: «Не стрелять».
Три натовские «девицы» от страха упали на землю, остальные с визгом бросились прочь.
Исаков ошарашенно опустил автомат и достал из кармана последнюю редиску…
Крейсер «Аврора»
— Баю-ба-аюшки баю-ю! — надрывалась бабушка.
Четырехмесячный внучок строго глядел на неё, хмуря светлые бровки. В серых, ещё подёрнутых младенческой дымкой глазах, — сна и не ночевало.
— Да брось ты эти баюшки! — внучка оторвалась от мытья посуды и встала в дверях единственной комнаты, комкая полотенце. Левую руку она кое-как обтёрла, а на правой борода мыльной пены тянулась до самого локтя. — Спой ему про крейсер «Аврору»!
Бабушка осуждающе затрясла головой. Ей показалось, что взор внучка затуманился, наконец… Однако это была военная хитрость: дитя прищурилось на мир и завертело головкой с удвоенным интересом.
— Да спой ты ему про крейсер! — рассердилась внучка.
Бабушка тоже рассердилась. Она считала, что уж в воспитании младенцев — точно разбирается лучше.
— Что бы он понимал в этом возрасте?!
— А, может, он в прошлой жизни матросом был? — внучка со вздохом смазала мыльную бороду на полотенце и прижала завёрнутого в пелёнку сына к забрызганной футболке.
Сытый младенец снисходительно заулыбался матери.
— Может, мы и вправду рождаемся много раз? Смотри, какие умные у малышей глазки? Сразу после рождения — они ещё помнят прошлое. А потом потихонечку забывают.
Бабушка только покачала головой. Вечно внучка придумывает ерунду.
— Ну, ты сама посмотри, он же все сказки знает!
— Угм, — согласился младенец.
— Рассказать Масе сказку про лисичку и петушка?
— У-у! — разочарованно взвыл кулёк.
— А про колобка рассказать?
Дитя задумалось. Выражение лица стало смешным и сосредоточенным, и внучка начала:
— Жили себе дед да баба. Вот дед и говорит…
Младенец так оживился, что бабушка поняла: всё, никакого сна сегодня уже не будет.
— …испекла бы ты баба — колобок. Где у нас баба?
Дитя поискало глазами бабушку, и та расплылась в улыбке. За этот ищущий взгляд она готова была простить судьбе все обиды и неудачи. Поверить во что угодно: ну пусть хоть моряк… Ведь никто же не знает наверняка?
— Ладно, вы тут укладывайтесь, а я домывать пойду, — внучка отдала сына в теплые надёжные руки и выскользнула за дверь.
А через минуту раздалось приглушенное шумом воды:
— Дремлет притихший северный город…
Кто ж его знает, почему у младенцев в ходу такой странный репертуар?
Институт Плача
— Я умру за этого человека!
Печальный лохматый юнец поднялся с третьего ряда, и улыбка тронула его губы, преобразив вдруг их обладателя совершенно. Мешковатые джинсы, нестриженная шевелюра… Всё отступило на периферию восприятия. Только улыбка, только сияющие глаза.
Зал был заполнен почти на треть. Почему встал именно этот человек?
Государственный инспектор досадливо поморщился. Несопоставимость личностей преступника и общественного искупителя часто возмущала, а порой и пугала его. К тому же он заметил в зале беременную женщину — явное нарушение правил.
— Почему вы? — спросил он резко, борясь с чувством раздражения нелогичным поступком другого человека.
Но о чём ещё можно было думать, глядя на исчерченное морщинами лицо насильника и озарённое внутренним светом лицо мальчишки? Что у них могло быть общего? Почему за проступки закоренелого маньяка решил умереть тот, кто ещё не успел изведать свою меру предательства и лжи, не говоря уже про убийство себе подобных?
Но молодой человек молчал, и государственный инспектор не имел права настаивать на ответе.
— Вам положены по закону сутки для принятия окончательного решения! — провозгласил он.
Инспектору оставалось только надеяться. Надеяться, что этот чудак откажется от своих слов, передумает. И на следующей неделе ему снова предстояло надеяться. А потом — ещё раз, и ещё…
И он будет надеяться, пока не сожрёт его эта проклятая работа. Ведь всё-таки легче умереть один раз во имя светлой мечты человечества об обществе без зла и насилия, чем умирать с каждой добровольной жертвой.
Инспектор смотрел, как пустеет зал Института общественного искупления: светлый и просторный, куполом поднимающийся над рядами уютных кресел, заменивший душные залы судов. Он отложил приговор, перечисляющий доказательства преступных деяний очередного хомо, так и не сумевшего стать человеком, и поднял глаза к застеклённому потолку, где, согреваемые солнечными лучами, резвились пылинки.
Жертвенный выбор для преступника — недостижимая вершина. Но для инспектора, осознавшего более страшный и трудный путь сострадания каждому, выбор жертвы — труслив и малодушен. Задача инспектора надеяться и ждать, что когда-нибудь к нему приведут последнего преступника. И преступник раскается. И не нужно будет больше искупительной жертвы.
Играй, наставник!
— Блин горелый! — громко сказал Гендальф.
Нет, прозвучало, конечно, совсем другое выражение. Тут некоторые трудности перевода…
Вот мой приятель, когда хочет выругаться при дамах, употребляет эльфийское слово «мелон». Кстати, «мелон» по-эльфийски «друг», а вы что подумали?
Гендольф, однако, сокрыл от автора значение эксклюзивной эльфийской бранной лексики. Быстро так буркнул, неразборчиво. А, может, он и по-валарски выругался? Эльфы, может, и не матерятся совсем?
Уж больно много языков было известно старому магу, а некоторые поговаривают, что и младшему богу. Вот только планида над ним стояла в зените весьма паскудная — науськивать недоумков и выпроваживать их на борьбу со злом. Пардон, вдохновлять странников и гнать в сторону Мордора, авось там где-нибудь и сковырнутся! (Вот вы говорите, зачем убивать старушку, если цена ей гривенник? Но ведь десять-то старушек — рубль!)
Итак, Гендальф выругался коротко и непечатно, скорее всего на среднеэльфийском наречии, называемом квенья, а, может, вообще как-нибудь по божественному, по-валарски, взял свою волшебную палку и поплёлся искать другого хоббита.
Ну не согласился Фродо снова топтать тропинку к вершине Ородруина. Иди ты, сказал он серому магу, куда шёл, а, может, и подальше. Нам картошку-маркошку копать надо. Да и репа уродилась — не соберёшь. Вот бери свою палку и вали, куда шёл.
А куда шёл Гендальф? Правильно, искать хоббита, что наденет себе на шею ярмо, пардон, кольцо, и попрётся опять под пулями… То есть под стрелами. Ну, в общем, какая наставнику разница? Его дело — в дорогу спровадить, а там — пусть другие разбираются. Тем более что и не кольцо у него было с собой на этот раз, а меч.
Поплёлся Гендельф по Хоббитону, в одну нору постучался, в другую…
Но хоббиты после Голливуда сильно умные стали. Насмотрелись американского кина и засели прямо-таки, как мыши. Сколько ж можно мир спасать? Сначала Бильбо дракона мочил, потом Фродо кольцо топил, а теперь вот гвоздануло Гендальфу, что пора меч эльфийский из Гондора в Мордор таранить. Вроде как узрят орки и тролли волшебный меч и окаменеют все разом. Ну а тот, кто понесёт, может, и не окаменеет. Вернее, Голивуд-то покажет, что не