Да-да, я, в своё время, успел ознакомиться с местной военной иерархией и «цветовой дифференциацией штанов», как это называли в старом и странном советском фантастическом фильме «Кин-дза-дза», и погоны читать умел. Правда, после собственной многолетней службы, они всё одно казались мне весьма странными. Но, не суть.
— Долгорукий по вашему распоряжению прибыл! — приняв стойку «смирно», совершенно хамски построил свой доклад я.
— Долгорукий… — хмыкнул полковник, не поднимаясь из-за стола. — Что ж, вижу, отцова наука тебе на пользу не пошла…
— Так точно, — подтвердил я и чуть-чуть, совсем слегка прищёлкнул каблуками. Да — я нарывался. И делал это сознательно. Была у меня надежда на то, что, вот сейчас, меня быстренько отчислят, и я, свободный, как ветер, уйду на вольные хлеба, оставшись без звания и без Фамилии (отец ведь такого позора точно не стерпит — из Рода окончательно изгонит… или убьёт).
— Хами-и-ишь, — протянул полковник. — Надеешься на отчисление…
— Так точно, господин полковник! — подтвердил очевидное я. Причём, фразу построил уже ближе к допустимым нормам обращения при соблюдении субординации, в её общепринятых правилах и рамках.
— В таком случае, лицеист Долгорукий, я тебя огорчу, — усмехнулся лысый хозяин кабинета и подкрутил один свой ус. — Твой отец — мой старый боевой товарищ. Он зашёл ко мне, перед отбытием обратно в Москву. И мы имели с ним разговор, предметом которого, как сам догадываешься, был ты. Так вот, для тебя, лицеист Долгорукий, такого варианта, как отчисление, не существует. Можешь даже не надеяться. Зато, карцер и весь спектр возможных телесных наказаний за провинности и несоблюдение Уставов, в твоём отношении не только разрешён, но и рекомендован… — проговорил он, внимательно глядя на меня. Я… я же в лице не поменялся. Догадывался о чём-то подобном. — Молчишь… сбежать надеешься? Зря. Найдут и вернут. Можешь не сомневаться. Ты меня понял, лицеист Долгорукий?
— Так точно, понял вас, господин полковник, — ответил ему я на заданный им прямой вопрос.
— А за хамство твоё и нарушение субординации, прямо сейчас пойдёшь и получишь пять плетей, дабы уразуметь серьёзность своей ситуации, — хмыкнул полковник. — Не слышу ответа?
— Вас понял, господин полковник, — раздался мой ответ.
— Не «вас понял», а «есть, разрешите исполнять»! — исправил меня он.
— Вас понял, господин полковник, — упрямо ответил я.
— Десять плетей!..
Глава 2
— Десять плетей! — произнёс он, внимательно глядя на меня. Внимательно и изучающе.
— Вас понял, господин полковник, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. Действительно спокойно. Плетей бояться тому, кто под сотню раз умер и помнит ощущения, сопутствовавшие каждой из этих смертей? Да и, кто сказал, что я эти плети принимать собирался?
— Пятнадцать плетей, — медленнее проговорил лысый усач.
— Понял вас, господин полковник, — начали непроизвольно изгибаться губы в кривой, саркастической и неприятной усмешке. Прямой конфликт и повышение ставок, значит? Ну-ну.
— Катерина, ты свободна. Можешь идти, — повернулся он ко всё ещё стоящей рядом со мной женщине в белом халате, которая меня сюда привела.
— Но, Вадим Саныч… — начала возражать женщина.
— Не волнуйся, найдётся и без тебя, кому его проводить. Иди, — чуть-чуть надавил на неё полковник.
— Хорошо, я поняла, — неглубоко поклонилась ему женщина и всё ж покинула кабинет, не забыв затворить за собой дверь.
Дождавшись её ухода, полковник спокойно произнёс, всё так же внимательно глядя на моё лицо.
— Двадцать плетей, — прозвучал его голос.
— Разрешите вопрос, господин полковник?
— Разрешаю, спрашивай, — кивнул он.
— А, если я их убью? — так же внимательно и серьёзно рассматривая самого полковника, задал свой вопрос я.
— Кого убьёшь? — недоумённо переспросил он, слегка сбитый с толку такой неожиданной и не совсем понятной формулировкой.
— Исполнителей. Тех, кто попытается выдать мне назначенные вами плети? — спокойно и серьёзно спросил я, всем своим видом демонстрируя, что эти слова не шутка. Совсем не шутка. Вообще, ни разу, не шутка.
— Та-а-ак… — протянул усач. — А, если исполнителем буду я сам? Тоже убьёшь?
— Попытаюсь, — спокойно ответил я. — Возможно, не получится. Всё же, Ранг у вас должен быть соответствующий должности. Пестун, не меньше. Но, не сейчас, так позже. Когда вырасту и окрепну. У меня хорошая память на врагов, господин полковник.
— Враг… — попробовал на вкус услышанное слово он. — Не слишком ли?
— Не слишком, — мрачно ответил я. — Если что-то сын может простить родному отцу, то это совершенно не означает, что он может простить и позволить подобное постороннему левому херу, господин полковник.
— Враг… — повторил он, нахмурясь.
— Так, что будет, если я убью исполнителей, господин полковник? — повторил свой вопрос я.
— Под суд пойдёшь, и поедешь за полярный круг, пользу обществу приносить, — проворчал он.
— Разрешите исполнять, господин полковник? — щёлкнул каблуками я.
Он замер и с подозрением уставился на меня.
— Что исполнять? — уточнил он.
— Убивать исполнителей, господин полковник, — ответил я совершенно серьёзно, без стёба, шуток или сарказма. С действительной внутренней готовностью именно так и поступить. — Быстрей убью, быстрей осудят, быстрее уеду…
— Так, стоп! — прихлопнул он ладонью по своему столу. — Достаточно. Время остановиться и начать сначала. Иди сюда, садись, — велел он мне, указывая на ближайшее к нему кресло, стоящее возле «ножки Т» его стола для совещаний.
Я не стал противиться. Спокойно прошёл и сел.
— Давай ка остановимся, выдохнем и попробуем начнём знакомство с начала, — сказал он, другим уже тоном. Меня зовут Вадим Александрович. Я третий сын Князя Булгакова. Ранг имею, как ты верно предположил — Пестун. Исполняю должность Директора Царско-сельского лицея, — подал он мне пример и, после этого, выжидательно посмотрел на меня, предлагая теперь представиться мне.
— Юрий, — подумав, ответил я.
— Просто, Юрий? — уточнил он.
— Да, просто — Юрий, — кивнул я.
— Ладно, — вздохнул полковник. — Пусть будет, пока просто, Юрий. Не знаю, что у вас там с Петром Андреевичем произошло, из-за чего вы оба на таком взводе, что готовы кидаться на окружающих и драться до смерти. Но это, наверное, меня и не касается. Я понять не могу, почему у тебя такое отношение к моему заведению? С чего ты готов даже на каторгу пойти, лишь бы только не быть лицеистом?
— Я ненавижу офицеров! — на секунду прорвалось то, что было в душе. Настоящие, истинные, искренние чувства, живые и сильные, эмоционально заряженные настолько, что под моим взглядом, а произнеся это, я резко развернулся всем телом на кресле к нему и посмотрел точно в глаза, полковник даже вздрогнул и поёжился. — Я не хочу иметь с ними, и с военной службой совершенно ничего общего. Мне хватает той крови, которая уже пятнает мои руки, чтобы идти убивать ещё и по непонятно чьему приказу. Надо мной нет и больше никогда не будет командиров, которые будут решать за меня! Моя жизнь — моя Воля, мои решения, моя ответственность. И ничья больше.
— Серьёзное заявление, — медленно откинулся на спинку своего кресла полковник.
— Идти на каторгу и на смерть я готов только за это. И это будет только моей волей, моим решением и моей ответственностью, — уже гораздо спокойнее, взяв себя в руки и вернув самообладание, ограничения и эмоциональные щиты на место, добавил к сказанному я.
— Позволь, но какая ж «воля» на каторге? — подкрутил другой свой ус полковник.
— Моя, — пожал я плечами. — Можно быть свободным и в кандалах. Свобода — это то, что внутри, а не снаружи. А «срок» не вечен — после «отсидки» я вернусь, не имея уже никаких долгов ни перед кем.
— Как же, ни перед кем? А Семья? А невеста?
— Семья от меня один раз уже отказалась, откажется и ещё раз. А невеста… это я её выбирал? Нет. Это был выбор отца, а значит, я тут тоже никому ничего не должен. Найдут ей другого жениха — не впервой.
Я говорил, а сам понимал, насколько же дикая мешанина из чувств, комплексов и психологических травм писателя и Княжича сейчас из меня лезет. Хм, пожалуй, даже этот разговор сейчас больше был нужен мне самому. Как бы иначе мне бы удалось узнать, насколько у меня серьёзные проблемы с психикой… опять. Проблемы, которые придётся решать. Голову — лечить. Опять.
— Но, если же возможно быть «свободным и в кандалах», то, почему нельзя быть свободным в форме?
— Потому, что зеку, в отличие от военного, никто не прикажет убивать. И зек не обязан идти самому приказывать другим убивать. Единственное, что требуется от зека — выполнять распорядок и ждать конца своего срока, который точно определён и известен. Больше ничего от него не требуется: просто не доставлять проблем.
— Понятно, — хмыкнул полковник. — Идейный, значит… Это сложнее.
— Какой уж есть, — равнодушно пожал плечами я.
— Но, Юрий, а ты знаешь, что лицей — это ещё не Военное Училище? После лицея идут не только в армию?
Я молча показал пальцем на своё плечо, где красовался золотой погон армейского образца. Обер-офицерский погон, золотой, с одной красной полоской по центру, только вместо маленькой звёздочки, поверх этой полосы крепилась «золотого» цвета вышитая буква «Л». У «унтеров» и рядовых в этом мире, «золота» на погонах не было.
— Да, ты прав, — вынужденно согласился полковник. У него самого на форме красовались точно такие же погоны, только красных полос на них было две, а не одна. Да и буква «Л» отсутствовала, что явным образом указывало на полностью «армейский», а не «гражданский» характер его звания. — Обер-офицерское звание Прапорщика присваивается всем лицеистам сразу по факту зачисления. И это звание остаётся с тобой, даже в случае отчисления. Но именно в армию, после окончания учёбы, идти никто не заставляет. Многие наши выпускники идут по линии гражданской службы, научной деятельности, либо возвращаются в свои Княжества, в Дружины или на иные важные для Рода места. Так что, поздно отнекиваться от «офицерства»: каждый проявивший Дар в Империи — офицер. Все Одарённые, обоего пола — военнообязанные. Все имеют звания. И Дружинники, и учёные, и Князья. Твой отец, кстати, имеет звание Полного Генерала. Собс