Мягкий я очень человек, безотказный, и всем вокруг стараюсь помогать. Меня всегда можно попросить: "Галенька, помоги соседке тете Маше допереть тяжелые сумки с дачи в Питер. Она больная, у нее артрит, ей ходить тяжело". Не забываю я и про узы крови. Все родственники могут твердо на меня рассчитывать, и не кровные - в том числе. Например, в свой единственный выход я торжественно отправилась в поликлинику с пасынком брата. Тот позвонил и попросил: "Галка, своди в поликлинику Витю. Ему надо медосмотр к школе пройти, а он врачей боится". Почему Витя, который уже подпирает потолок своей головой, боится простого укола в вену, но не боится рассекать с сумасшедшей скоростью на электросамокате без шлема, предварительно закинувшись полторашкой пива, я так и не поняла. Нет, конечно же меня, благодарят. Иногда говорят: "Спасибо, Галюсик", иногда подкармливают вчерашними котлетами, целуют в щеку или жмут в руку. И на этом все.
С детства в меня вдалбливали постулат: "Жизнь - это дорога с двусторонним движением, сегодня поможешь ты, завтра помогут тебе". Только как-то так сложилось, что я сама решаю свои проблемы, никого не напрягая. А те, кому я помогаю, быстро об этом забывают. Наверное, если я как-нибудь открою ежедневник и посчитаю, сколько времени я трачу на себя и сколько на других, у меня от ужаса зашевелятся волосы. Даже пробовать не буду, чтобы не расстраиваться.
Я выключила будильник, громко орущая мелодия которого стала совсем уже невыносимой, и решила подремать еще пять минут. На часах было семь утра. На работу только к восьми. Время еще есть. Хорошо еще, что ездить далеко не надо - магазин, в котором я работаю, находится прямо на первом этаже дома. Когда тепло, весной и летом, можно даже не надевать верхнюю одежду. Сейчас - так вообще хорошо. За окном - студеный, морозный январь. Темень - хоть глаза выколи. Жуткий депресняк. Нет, я безумно люблю Питер, искренне считаю его лучшим городом на земле и не променяю ни на один другой в мире, но с ноября по март мне просто не хочется высовывать голову на улицу, наверное, как и многим другим жителям культурной столицы. Светлеет у нас тут часам к десяти, а в пять - уже снова темно. Белое небо, а точнее - грязно-серое, я вижу только во времена редких перекуров, которые нам разрешаются строго до четырех часов дня. Летом и весной только бывает хорошо.
Внезапно раздался звонок в дверь, громкий, настойчивый, пронзительный. Я вздрогнула. Это что еще такое? Неужто опять тете Маше внезапно понадобилось уехать, и она хочет, чтобы я неделю ходила к ней кормить ее кота? Придется согласиться, если так. Жаль пушистого засранца - опять расстроится, что хозяйка свалила куда-то, и будет гадить посреди комнаты. А мне убирать...
В дверь позвонили еще раз. Кажется, притвориться, что меня дома нет, просто не получится. Вздохнув, я соскребла себя с кровати, натянула халат на свои нехуденькие телеса и поплелась к двери. Взглянув в глазок, я скептически поджала губы. Так есть. Делать нечего, пришлось открыть дверь, иначе будет караулить, пока я не пойду на работу.
На пороге стоял мой бывший сожитель Толик, испуская дивный аромат перегара. На Толике была та же самая блеклая застиранная куртка и те же штаны, в которых я видела его, когда мы расстались. Вот что значит экономия и разумное потребление! Правда, постирать бы не мешало все это добро... Такой аромат никаким одеколоном не перебить. Понимаю, что это уже не моя печаль, но находиться рядом было не особо приятно.
- Галюсик, - томно начал он, переминаясь с ноги на ногу, - дай косарь в долг, а... Очень нужно...
- У меня станок закончился, который деньги печатает! - ответила я Толику фразой из всем известного фильма и попыталась выставить его за дверь, однако бывший сожитель успел подставить ногу.
- Галь, ну пожалуйста, ну скоро на работу устроюсь, все отдам, буду ходить! - ныл Толя. Я смотрела на него с тоской и жалостью. Жалостью к себе... Как же бездарно была прожита жизнь! Все ради кого-то, ради кого-то.... А для себя так и не успела пожить.
- Вот когда устроишься, тогда и будет косарь! А может быть, и все десять! - рявкнула я и что было сил пнула Толю по ноге, которой он придерживал дверь. Он явно не ожидал от меня такой прыти и едва успел ее отдернуть.
- Ты что, скандала хочешь? - неуверенно начал он, сбитый с толку. Но я уже была "на лыжах", и меня было не остановить. Просто захлестнул какой-то гнев от несправедливости всего происходящего.
- Хочу! - с вызовом ответила я. - Хорошего, полноценного скандала, с вызовом полиции, оскорблениями, побоями, угрозами. Хочешь посидеть пару суток в обезьяннике, как в прошлый раз? Давай, начинай! Только громко не ори, у тебя давление, не ровен час, прямо тут коньки отбросишь! И так вон красный какой...
Кажется, я переборщила. Лицо Толика начало наливаться кровью. А вдруг и правда ему сейчас поплохеет? Он же гипертоник. Я даже перепугалась. И с чего вдруг меня так понесло? Что со мной случилось? С Толиком мы уже лет пять как разошлись, однако по давней дурацкой привычке я все еще за него переживаю. А зря, прошлое надо отпускать и оставлять в прошлом. Да как его отпустишь, когда оно периодически заявляется на порог и просит на опохмел?
Прожили мы с Толиком вместе больше десяти лет, и все это время сожитель "подавал надежды", бросаясь из одной профессиональной отрасли в другую, но так ни в одной и не преуспел. Профессиональная карьера боксера у него не задалась. Его потолком оказался титул чемпиона района в среднем весе. Так, собственно, Толик и стал охранником в магазине, в котором мы с ним и познакомились. Однако и там ему не поперло - он решил поиграть в полицейского и на ровном месте докопался до здоровенного парня, требуя "показать сумку". Так Толька лишился еще пары передних зубов и на Овечкина совсем походить перестал. Впрочем, и на Малкина с Кузнецовым он не сильно смахивал, хотя и был о себе очень большого мнения.
Расстроившись, Толька устроился водителем в такси. Однако оказалось, что регулярно выпивающий водитель особо никому не нужен. Работал он и кладовщиком, и курьером, и сборщиком мебели, и отовсюду его почему-то перли меньше, чем через полгода. Закончилось на том, что Толик стал поэтом. Точнее, он написал с десяток стихотворений, которые вдохновенно читал у метро по вечера. Пару раз, чтобы он не обижался, проходящие мимо две женщины ему кинули полтинники. Это были подговоренные мной сотрудницы магазина. Полтинники, естественно, были мои. Однако позже я поняла, что этого делать не следовало: получив сотку на пивас, поэт рассудил, что ему поперло, а это значит, что продолжать писать непременно нужно и дальше.
- Понимаешь, - доверительно говорил мне Толька, лихо открывая очередную банку недешевого импортного пенного напитка и разворачивая жирненькую камбалу, - я человек такой, очень порядочный. Я с гопотой работать не буду. А еще я - ранимый очень и требовательный. Мне не любая работа подходит. Мне нужно, чтобы атмосфера подходила, чтобы дело было по душе, понимаешь? Я же творческая натура.
- Понимаю, - кивала я и робко совала ему под нос квитанции, - Толенька, за октябрь надо бы хотя заплатить, а уже январь на носу. Из управляйки звонили, ругались. Уже в суд хотят подавать. Моя-то зарплата на продукты ушла. Тут за свет, надо, за воду. И интернет еще...
- Ты экономить не умеешь, - снисходительно объяснял мне Толька, водя перед моим носом кривым указательным пальцем. Палец ему когда-то сломали на тренировке по боксу. - Вот зачем ты купила колготки новые? Я внимательно осмотрел те, что ты выкинула. Вот специально прямо из мусорного ведра вытащил и посмотрел, не побрезговал. На них было всего три зацепки. Я подсчитал. Это же верх расточительности! С таким безалаберным подходом к планированию семейного бюджета ты миллион за месяц просадишь и даже глазом не моргнешь! Вот ты мне как-то сама рассказывала, как подклеивала стрелки на колготках лаком в школьные годы? А что сейчас мешает так сделать? А двухслойная туалетная бумага зачем? И освежитель? Мама вот моя всю жизнь газеткой пользовалась. И ничего. А вместо освежителя спичку можно поджечь. Глядишь, за год мы и на поездку на море так накопим.
- Но зимой-то холодно, Толенька, - пыталась я объяснить, - нужны хорошие, теплые колготки. У меня вот цистит теперь хронический, помнишь, меня в декабре в больницу увозили? Там и Новый Год справила. А второго числа на работу выходить пришлось, заменить-то меня некем...
- В чем проблема? - изумлялся возлюбленный. - От мамы же остался целый шкаф вещей. Поройся, что-нибудь да найдешь. Не пропадать же добру. Уверен, там и хорошие колготочки найдутся, еще советские. Тогда на совесть все делали, по ГОСТу, без всякой этой синтетики. Мама мне рассказывала. И зачем ты берешь такой дорогой порошок и средство для мытья посуды? Абсолютно все можно отстирать обычной содой. А хозяйственное мыло почему не покупаешь? Оно же экологичное и так хорошо отмывает! И обмылки можно не выкидывать, в старые колготки положи и завяжи. Можешь пользоваться, как обычным мылом. Очень экономно!
Под "добром" в данном случае подразумевалась гора старушечьего хламодья, которые Толикова мама старательно собирала, начиная с семидесятых годов. Несколько лет назад она отошла в мир иной, оставив уже с десяток кошек, пакеты с помоечным барахлом, диван с клопами и невыветривающийся запах. Кошек я благополучно раздала добрым людям, диван выкинула, службу дезинсекции вызвала, квартиру отдраила, полагая, что теперь-то уж мы с Толиком заживем. Но не тут-то было. Возлюбленный по-прежнему не хотел работать, полагая, что деньги - это пустое и бренность бытия. А зачем они нужны? Жилье есть, продукты я покупаю... Нет, периодически он обновлял резюме, которое я для него аккуратно составила, подчеркнув все выдуманные положительные качества, ходил по собеседованиям, но каждый раз возвращался с грустным таблом и говорил:
- Там племянника шефа взяли в итоге. Одно кумовство в стране...
- У них график неудобный - с семи утра до четырех дня. Ты же знаешь, я - сова, как все поэты, раньше десяти не могу глаза открыть.