Оказывается, он геолог. Все понятно. Ему наплевать, как к нему отнесется Нагаев, какое настроение будет у директора. Он человек независимый, а потому может позволить себе быть простым и даже простоватым. Его не убудет. У парня увлечение — делать игрушки, поделки, потешки. Такой человек. Самородок. Необыкновенно живой ум и свежее воображение, как выразился Бабич.
Когда хвалят кого-либо, мне всегда это кажется намеком, что меня-то, собственно, хвалить не за что и весь разговор затеян только для того, чтобы показать мне это. Ткнуть носом. Уличить в бездарности. Но я вместе со всеми улыбаюсь, поддакиваю, иногда даже ловлю себя на том, что согласно киваю головой, хотя в этом нет никакой надобности.
— Как же это вы при вашем кочевом житье еще умудряетесь забавляться куклами? — спрашиваю геолога.
— А я ими не забавляюсь, — отвечает, лупая круглыми голубыми глазками. — Я их делаю. Когда хочется. Иногда возникает желание рукам волю дать.
— Опасное желание! — успеваю вставить.
— Смотря что иметь в виду, — геолог улыбается. Он уверен в моей благорасположенности. Напрасно. — Если руки поработать хотят — пусть. Не надо им мешать.
— Га-га-га! — да, это Бабич. Не штукатурка свалилась, не дверь с петель сорвалась, просто Бабичу понравилось, что неплохо иногда рукам волю давать.
— Бывает непогода, — геолог продолжает отвечать на мой вопрос. — Бывает ожидание катеров, пароходов… А непогода там, на Сахалине, на Курилах, — это не то, что здесь, в большом городе. Случается, при ясном солнце и полном безветрии недели ждешь, пока отчалит теплоход. Оказывается, где-то за сотни километров, с той стороны Японии, а то и Филиппин, прет какой-нибудь тайфун с нежным именем…
— Почему с нежным? — спрашиваю.
— Такие имена дают тайфунам, — улыбается геолог. — Я приехал бы сюда на две недели раньше, если бы не прихватила меня Эмма на Шикотане…
И дальше выясняется совершенно невероятная история. Оказывается, геолог не просто мастер-самородок, он еще по совместительству посланник какой-то не то камчатской, не то курильской артели меховых изделий. И деятели из той самой артели подыскивают фабрику игрушек, которой бы они могли сбывать свои отходы. Жалко, дескать, выбрасывать красивый мех. Но обрезки слишком малы, чтобы из них можно было что-то сделать. Разве что игрушку. Вот он и проболтался где-то там, что есть в его родном городе такая фабрика. Те упросили его заскочить к нам, пару вопросов задать. Ну, вопросы — ладно, пусть бы их, вопросы. Голубоглазый кукольник проявил инициативу и там же, на Шикотане, пережидая нашествие нежной Эммы, дал волю рукам — сработал каких-то диковинных зверюшек из местной фауны и теперь расставляет их перед Бабичем в неком камчадальском хороводе.
— Га-га-га! — так Бабич встречает появление каждой новой куколки из переметной брезентовой сумы. — Потрясающе! — орет Бабич, напрочь забыв о бедах нашего буха. — Невероятно! Неужели это все ты сделал? — Явное недержание восторга. — Слушай! Ты шлешь телеграмму и на острова не возвращаешься. У нас есть должность заместителя главного художника… Если точнее — художника-конструктора… В общем, будешь моим замом. А? — спохватываясь, Бабич бросает на меня опасливый взгляд. Ага! Понимает, что предлагать при мне должность зама какому-то заблудшему геологу — хамство. Это моя должность. Я в данный момент являюсь исполняющим обязанности зама. — Ну как? По рукам? — Бабич только на секунду замялся, встретившись со мной взглядом, и тут же отбросил всякие сомнения. А мне стало легче. Ничто не сковывает, нет боязни недоразумений — все предельно ясно. И у тебя развязаны руки, и ты можешь дать им полную волю, как выражается один мой знакомый самородок
— Нет, ребята, — отвечает геолог в полной уверенности, что предложение стать замом — наша общая мольба. — Что вы… Засохну. Н-е-е! Я на Курилы. Я все это живое там вижу, — он кивает на зверюшек, заполнивших стол Бабича. — О, Курилы! Ребята, не поверите — сердце ноет. Отпуск большой, несколько месяцев на материке побудешь — ноет. А какие снятся сны! Фиолетовые сопки, розовое море, солнечные зайчики до самой Японии, и все это притом, что там чаще туман, нежели солнце… Нет, ребята, нет. Твердо. Что вы?! Каждый день через проходную, во двор, огороженный забором, вот в эти стены… Не обижайтесь, ребята, отвык я от заборов, от стен, от вахтеров… Не смогу. Вы не представляете, что такое снегопад на Сахалине, на Курилах… Это невероятно! А вечерние сопки, одна переходит в другую, в следующую, и все это тебя притягивает, ты не можешь противиться… А цунами!
— Цунами? — спрашиваю. — А что это такое?
В это время распахивается жиденькая, как телефонная мембрана, дверь, и в комнату входит масса Гусятникова.
— Вы и есть тот самый геолог? — поворачивается Гусятников к парню. — Я так и понял. Очень приятно. Гусятников. А это ваши изделия? Прекрасные изделия. И что мне в них нравится — простота изготовления. Иголка, нитка, тряпье, ну и всякая бижутерия для глазок, носиков, ротиков… Я правильно понимаю?
— Вполне! — расцветает геолог.
— Отличные игрушки! Подаришь одну?
— Выбирайте, — геолог делает царский жест.
— Что ты? — Бабич бьет Гусятникова по руке. — Это же образцы! Мы будем их выпускать!
— Прямо после обеда? — уточняю я.
Все трое посмотрели на меня и промолчали. Очень хорошо. Позиции определились.
— Так что такое цунами? — спрашиваю.
— Цунами? А… Океанская волна.
— Надо же… Девятый вал?
— Нет, у цунами иная природа… На Дальнем Востоке часто случаются подводные землетрясения, сдвиги дна, извержения вулканов… И вот тогда над местом события и образуется большая волна, цунами…
— И что же?
— Ничего. Прет она себе на берег, не встречая никакого сопротивления. Тут в чем опасность — извержение произошло где-то там, в океане, под водой, его не видно и не слышно, предсказать почти невозможно, а волна в полной тишине, при отличной погоде прет как… как не знаю что.
— Вроде прилива? — уточняю.
— Нет, прилив — это так… Детские игрушки. А здесь прямо на глазах вода начинает отступать, обнажается дно океана на сотни метров, а где-то через полчаса — ее величество. Представляете, высота волны тридцать метров, скорость — не всякий самолет угонится, восемьсот километров в час… У вас тут курят?
— Кури, — разрешает Бабич. — Но спастись-то от нее можно?
— Когда как… Бывает, удается, — геолог улыбается, трет ладонью подбородок. — Мне везло. А рядом шла партия… С рацией у них там что-то случилось, не успели предупредить. Обычно предупреждают, все-таки служба налажена, с японцами в этом деле контакт есть, а этих вот не сумели. Послали вертолет, ну а где их ночью найдешь… Спят. Это в фильмах геологи по ночам костры жгут да песни поют.
— И что же, погибли?
— Да, смыло.
— Мать твою за ногу! — восторженно орет Бабич. — Если бы кто-нибудь взял у меня десяток годков, пошел бы я с тобой хоть за тридевять земель. Ей-богу, пошел бы! А то, представляешь, одно разорение: пять пар брюк, все почти новые, а хоть выбрасывай — на заднице светятся. Протерты.
— А чего, пошли! Штаны брезентовые выдадут.
— Га-га-га!
— Вот творца нашего возьми с собой, — Гусятников тычет в меня подбородком. — Испытывает позывы к созиданию, но опыта, впечатлений — как у комнатного пса.
— Впечатления обещаю, — чему-то радуется геолог, — рабочее место — тоже. Мне дают должность начальника партии, поехали! Найдем на Камчатке место, где твоя нога ступит первой. Там таких мест хоть отбавляй. Одни медвежьи лапы на снегу, на песке…
— Хоть медведя живого увидишь! — не унимается Гусятников.
— А что, я не против, — говорю, — только вот решим судьбу моего набора… Тогда можно. Тогда хоть отсюда на вокзал.
— В аэропорт, — поправляет геолог.
— Тогда хоть сию минуту отсюда в аэропорт, — соглашаюсь и смотрю на Бабича. — Не зря народ сказал: сделал дело — гуляй смело. Я не прочь погулять. Но и о деле нужно подумать, а? — говорить все легче, я уже переступил грань неловкости, сломал в себе преграду из смущения, порядочности, стыда, достоинства и прочей фигни.
Сбоку чувствую неловкие, громоздкие телодвижения Гусятникова, в них ощущается недовольство, враждебность. Это хорошо. Так мне проще. Бабич тоже ерзает. Ерзай-ерзай, еще одни штанишки засветятся. Тогда тебе точно ничего не останется, как на Камчатку мотать… посылая прощальные световые сигналы интересными местами.
Холодные водоросли полосонули меня по груди, и я понял — валят события. Где-то произошел сдвиг — подготовлен приказ об увольнении буха. Еще тишина, но цунами уже прет. А Бабича нужно додавить сию минуту. Пусть скажет свое веское слово. В конце концов, я работаю здесь, работаю художником-конструктором, забочусь о продукции фабрики, она не безразлична мне. А это положено поощрять. Такова наша мораль — производственная, общественная, человеческая. Может быть, мой набор не всем здесь нравится, ну и что? Следующий будет лучше.
Гусятников молчит. Сопит. Дышит. И Бабич дышит. Ноздри у него стали тоньше, изгиб изящнее, цвет тоже изменился в лучшую сторону — они стали бледнее и напряглись, как у хорошего скакуна. Не знаю, как напрягаются ноздри у хорошего скакуна, но думаю, так можно сказать. Благодаря тонким белым ноздрям в облике моего начальника появилось даже нечто одухотворенное. Несмотря на тельняшку.
Спокойно улыбаюсь. В самом деле спокойно. Уже прошли те мгновения, когда Бабич мог ответить и так и этак. Теперь даже молчание однозначно. Бабич решил меня зарезать.
— Видишь ли, Вася, — говорит Гусятников, опустив голову и глядя на собственное изображение в настольном стекле. — Как бы это тебе доступнее объяснить… Дело обстоит так… План освоения новой продукции на следующий год, — Гусятников говорит медленно, слова подбирает сухие, как бы этим уже снимая с себя возможные обвинения в предвзятости. — Так вот план позволяет нам внедрить либо твоих передовиков производства, либо меховые игрушки вот этих моделей. Насколько я знаю, этот товарищ имел предварительную беседу с директором, тому идея понравилась.