– Мэтью Картер. Восемь лет. Родители живут там, – добавил инспектор Каннинг, кивнув нам за спину, – в доме за запасными путями. Наведаюсь к ним, как только здесь закончим.
Окрикнувший нас констебль дал знать, что нашелся пропавший ботинок мальчика. Он валялся метрах в тридцати от тела, рядом с дырой в заборе. По другую сторону забора, на небольшом пустыре, неподалеку от домов блокированной застройки стоял его велосипед BMX.
– Судя по всему, он убегал, – сказал профессор Мант, повернувшись спиной, чтобы осмотреть ножевые ранения: все они были примерно по два с половиной сантиметра шириной. Он нагнулся ближе и надавил на одно из них. – Лезвие длиной от семи до десяти сантиметров. Кровь вспенилась из-за попадания в легкие, так что, судя по ее количеству, после ранения он еще какое-то время дышал.
– Получается, ему на голову сбросили бетонный блок, чтобы прикончить? – поинтересовался инспектор Каннинг.
Профессор Мант кивнул:
– Вероятно. После вскрытия мы сможем дать более подробную картину.
Достав из кармана пальто небольшую сумку с инструментами, Мант взял несколько мазков из ротовой полости и со щек мальчика. Попытавшись подняться, он сморщился от боли:
– Питер, не поможешь мне?
Я помог ему встать на ноги. Смахнув с рук мусор, профессор сказал:
– Под ногтями нет ни крови, ни частиц кожи, так что либо у него не было возможности, либо он не пытался отбиться от того, кто на него напал.
Я быстро сделал набросок места преступления, включив в него глухой переулок, железнодорожные пути, маршрут до потерянного ботинка и велосипеда, указав некоторые расстояния. Затем с помощью констеблей мы поместили тело Мэтью в пластиковый мешок. Когда его погрузили в труповозку (автофургон ритуального агента), мы отправились в морг вместе с профессором Мантом на заднем сиденье полицейской машины. Закурив трубку, я стал обдумывать это ужасное преступление. Инспектору Каннингу предстоял тяжелый день. Он должен был сообщить душераздирающие новости матери Мэтью. Затем я задумался о собственных проблемах, в частности о том, что ожидало меня по приезде в морг Саутуарка.
Мое недавнее назначение заведующим морга Саутуарка всего двумя месяцами ранее, в апреле 1982-го, стало для меня полной неожиданностью. Я был относительно молодым и неопытным, прежде работал только в обычной больнице, а судебный морг Саутуарка оставался самым загруженным в стране (каждый год в него поступало примерно две тысячи тел). Мне выпала честь работать под руководством королевского коронера, доктора Гордона Дэвиса. Дэвис был удивительным человеком. Будучи лучшим коронером в стране, он был еще и успешным врачом, военным офицером, адвокатом, психиатром и изобретателем. Он обладал невероятной проницательностью и интуицией и однажды дал отличный совет своему коллеге-коронеру по делу одной старушки, найденной у себя на кухне с газовым отравлением: «Раз клетку с волнистым попугайчиком переставили в другую комнату, это самоубийство».
Казалось, у меня все складывалось крайне неплохо: мне было тридцать с небольшим, я прилично зарабатывал, жил в роскошном служебном пентхаусе в пяти минутах ходьбы от Лондонского моста, а судебной медицине меня собирались учить лучшие судмедэксперты МВД. К сожалению, чего я не знал, придя одним солнечным весенним утром на свой первый рабочий день, так это того, что больше никто не хотел заниматься этой работой. Среди людей знающих (к коим я не относился, так как пришел из обычной, а не из судебной медицины) работа в Саутуарке считалась делом вредным и неблагодарным.
Морг Саутуарка был, мягко говоря, атмосферным местом. Здание построено на месте тюрьмы Маршалси, прославившейся благодаря роману Чарльза Диккенса «Крошка Доррит». И Диккенс, и Уильям Шекспир ходили в расположенную по соседству церковь святого Георгия. Внешняя стена морга когда-то была частью тюрьмы, и, как я позже узнал во время реконструкции, когда строители выкопали из земли скелет, эта часть морга – большая часть – была построена прямо на тюремном кладбище.
Первый день стал для меня шоком. Зайдя в секционную, я словно очутился в столице ада с картин Хогарта[5]. На каждом из трех металлических столов лежало по телу на разных стадиях вскрытия, а еще два дожидались своей очереди на тележках. Старший судебно-медицинский эксперт приветствовал меня словами: «Слава богу, кавалерия прибыла!» Это был профессор Хью Джонсон. Который хоть и считался одним из самых выдающихся судмедэкспертов Лондона, но оказался злобным великаном, словно дожившим до наших дней со времен Эдуардов. Его все больше переполняла желчь с тех пор, как он проиграл борьбу за должность главы отделения судебной медицины в Лондонской больнице. Профессор выходил из себя на ровном месте, и порой скальпели летали по секционной, словно метательные ножи.
Одна из стен помещения была усеяна полками, наполовину изъеденными личинками древоточца[6], а в дальнем углу располагались две грязные алюминиевые раковины, заваленные окровавленными инструментами. Сотрудник морга, со свисающей изо рта сигаретой, смывал кровь с пола шлангом, в то время как нервничающий судмедэксперт-практикант пытался рассечь мозг под свирепым взглядом профессора Джонсона. «Эти болваны ни черта не смыслят!» – закричал профессор, повернулся обратно к практиканту и, показывая на мозг в его трясущихся руках, командным голосом рявкнул: «Какого черта ты ждешь? Положи уже эту хрень в ведро!»
За секционной был коридор длиной метров пятнадцать, вдоль одной из стен которого стояли девять холодильников. Крайний холодильник, как я позже узнал, никогда не использовался, так как его дверцу поставили неправильной стороной. Помещение для разложившихся трупов («вонючек», как между собой зовем их мы) располагалось рядом с дверью в зал коронерского суда. Не выдержавших вони присяжных зачастую приходилось выводить в соседний парк «Табард Гарденс», пока помощники коронера распыляли в зале суда освежитель воздуха. Наконец, двери с электронным замком, ведущие в зону приема тел со стороны внутреннего двора морга, которые не открывались вот уже шесть лет, и вновь поступившие тела приходилось заносить через главный вход, где их было видно с улицы.
Продолжив самостоятельную экскурсию по моргу, я набрел на отделение коронера. Его помощниками были констебли полиции. Они вели по его поручению расследования подозрительных смертей и были основными контактными лицами для коронера, родственников погибших, врачей, полиции и ритуальных агентов. Я зашел к ним в кабинет и по-дружески пожелал доброго утра, однако меня встретили восемь пар враждебных глаз. Презрительно посмотрев на меня, констебли что-то пробурчали в ответ, а затем вернулись к своим печатным машинкам.
Мой коллега – профессор Джонсон – порой настолько выходил из себя, что мог бросаться скальпелями прямо в секционной во время вскрытия.
В то утро, переступая порог морга, я был переполнен энтузиазмом. К обеду я уже был измотан и с радостью скрылся в своем кабинете, где в отчаянии схватился за голову, раздумывая над тем, как теперь из всего этого выпутаться. Моя работа в должности заведующего морга, казалось, включала обязанности чуть ли не всех сотрудников, и, помимо таких обычных дел, как помощь судебно-медицинским экспертам с проведением вскрытий, поддержание связей с полицией, организация приема и размещения тел, проверка отчетов о вскрытии, написание собственных отчетов и составление расписаний дежурств, я уже провел немало времени, вытирая пол после неумелых санитаров, а также пытаясь почистить, привести в порядок и разложить оборудование так, чтобы его можно было потом найти.
Темп был беспощадным. Казалось, здесь на первом месте было количество, а не качество. Мне сказали, что для судмедэксперта было обычным делом проводить за день более двадцати вскрытий. Я только что прибыл из больницы святой Марии, где был старшим сотрудником морга, и там мы проводили в среднем четыре вскрытия в день. Здесь работники морга разрезали тела и помещали органы в пластиковые ведра до прихода эксперта. К сожалению, в неизбежной спешке они зачастую не замечали такие важные посмертные признаки, как пневмоторакс или гематомы. В больнице святой Марии на одно вскрытие уходило до трех часов; здесь же оно занимало в среднем десять минут.
В 1980-х в морге Саутуарка было нормой проводить более двадцати вскрытий в день, В то время как в больнице Святой Марии – четыре.
Наглядный пример. Через несколько дней после начала работы там я увидел, как на стоянке паркуется известный судебно-медицинский эксперт. Закончив разговаривать по телефону, я заварил ему кофе. Когда же пришел в секционную с дымящейся кружкой в руках, он уже закончил проводить вскрытие.
Основной причиной подобного подхода были деньги. Судмедэксперты получали солидную сумму за каждое обследованное тело, и эта сумма шла дополнением к зарплате и деньгам, полученным за частные консультации. Неудивительно, что все они жили в отдельных домах и ездили на дорогих машинах.
Вернемся к моему первому дню в морге Саутуарка. Чтобы открыть дверь в мой кабинет, ее пришлось несколько раз с силой толкнуть. Внутри было пыльно и пусто, не считая заставленной папками книжной полки, металлического каталожного шкафа и письменного стола, одну из сломанных ножек которого подпирало старое издание «Анатомии Грея»[7]. Одна стена представляла собой голую кирпичную кладку – бывшая тюрьма Маршалси. Из грязного закрашенного окна, от которого дуло, открывался вид на кладбище святого Георгия.
Я бросил портфель на стол, тот зашатался и затрещал. Я достал сэндвич и трубку. С удивлением обнаружил, что у нас подходили к концу запасы практически всех используемых химических реактивов и медицинских принадлежностей. В больнице святой Марии такого бы в жизни не случилось – возможно, в этом и заключается разница между больничным и судебным моргом. Закурив трубку, я принялся изучать папки с бумагами моего предшественника, чтобы заказать новые поставки. Согласно документам, у нас должно быть полно реагентов, инструментов и оборудования – столько, что хватило бы на небольшую армию. Где же все это? Я решил внимательнее просмотреть все папки, начав с двух пухлых с надписью «Сотрудники».