ли бы силы были, ополчение бы собрал, да и либо погиб бы с честью, либо прогнал турок... Потому и молю принять Молдавию под русскую руку...
С изумлением слушал Толстой господаря Молдавии, такого ещё вроде полного сил и здоровья человека. Впоследствии он узнал о его судьбе: Константин действительно ушёл с господарского престола, увёл своих людей подальше от Ясс, оставил в строящемся новом селе молодую жену и сына, а сам отправился обратно в Молдавию собирать ополчение. Но, конечно же, ополчение было плохо вооружено, плохо обучено и хоть и горело ненавистью к туркам и местью, но было рассеяно отлично вооружённой и хорошо обученной турецкой армией. Сам Константин попал в плен, в Стамбуле ему отрубили голову...
Во всяком случае, теперь хоть один человек в Стамбуле был другом Толстому. Многое узнал о нём, Дмитрии Кантемире, Толстой от Константина, но ещё больше поразился его уму и образованности, когда столкнулся с ним на дипломатических советах у султана.
Они подружились, и хотя Толстому было запрещено посещать частные дома, покидать пределы отведённого ему дома, он находил предлоги, чтобы беседовать с Кантемиром, восхищался обширностью его знаний, его мыслью, объемлющей весь мир. Так и стал он крестным отцом Марии, старшей дочери Кантемира, и при всяком удобном случае старался побаловать умную и развитую не по годам девочку то подарком, то интересным рассказом.
Но с той поры, как злополучная кукла сделалась предметом такой перемены в девочке, Толстой уже реже виделся с ней, тем более что его донимали хлопоты и обдумывания того основного предприятия, с которым приехал он в Стамбул. То и дело порывался татарский хан пройтись набегом по русским землям, то и дело говорил о богатой добыче и полоняниках, так что Толстому приходилось использовать всю свою ловкость, всё своё умение лавировать, подкупать, льстить, чтобы татарский хан отложил своё намерение.
На прощание Константин Дука просил Толстого не задерживаться в молдавской земле. Если Толстой дождётся басурманских приставов, то, конечно же, они учинят несносные убытки и разорение, потому как прибудут не одни, а с отрядом, а уж турчины не преминут воспользоваться своим положением и начнут свои бесконечные поборы.
Пожертвовав своим престижем, Толстой решил продолжить путь без османских приставов. Только за Дунаем встретили его сопровождающие, и Толстой даже не сделал им замечания о невыполнении договора о посольстве.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Старшая дочь, Мария, не переставала беспокоить Кассандру. Нет, она была не по возрасту послушной, развитой, уже читала со своим приходящим учителем и по-гречески, и по-турецки, разбирала старые свитки на латыни, а уж по-итальянски иногда беседовала даже с Толстым, правда всё реже наведывавшимся в дом своей крестницы. И свои домашние обязанности справляла ловко, быстро, приказания невольницам отдавала не по-детски властным голосом. Кассандра уже вручила ей ключ от самого важного шкафа — этот вращающийся шкаф, пузатый и объёмистый, одной стороной выходил в селямлик, на мужскую половину дворца, а второй — в харем, на женскую половину. На мужской половине вкладывали в этот шкаф всё, что нуждалось и стирке, глажке, починке. Мария отпирала его большим резным узорчатым ключом, поворачивала на оси, и всё, что требовало её догляда, оказывалось перед ней. Она разбирала вещи, сначала под присмотром Кассандры, а потом и сама научилась. А отделанные шаровары, высокие чулки, проглаженные плащи и даже башмаки с загнутыми носками снова складывала в шкаф на специальные полки. Закрывала его с этой стороны и поворачивала на мужскую половину. Там вещи раскладывали рабы и невольники, и отец, Дмитрий Кантемир, никогда не знал нужды и желания что-нибудь переиначить в предназначенных для переделки вещах...
Всё это было так, но Кассандра видела, что из зелёных больших глаз Марии, осенённых длинными тёмными ресницами и почти сросшимися бровями вразлёт, словно бы ушло что-то весёлое, детское, непосредственное.
«Маленькая старушка», — часто горевала Кассандра, взглядывая на Марию, и часто сравнивала её со Смарагдой. Правда, та была ещё мала, на два года моложе Марии, но её заразительный смех, бесконечный топот по всем комнатам, а особенно её прыганье на низких мягких диванах, окаймлявших по сторонам почти все комнаты, приводили Кассандру в умиление. Это была настоящая девчонка, непоседа, но мать никогда не наказывала младшую за шалости и вздыхала от жалости и удивления, когда слышала, как выговаривает Мария Смарагде, как берёт её за руки и усаживает перед чёрными табличками, на которых сама писала белыми кусочками известняка.
«И когда ушло детство из моей старшей дочки?» — опять горевала Кассандра и слёзно делилась своими страхами с Дмитрием. Но тот только с умилением выслушивал рассказы об успехах дочери в чтении и письме и не находил ничего особенного в том, что Мария была слишком старательна и добросовестна.
С самого утра, покончив со всеми хозяйственными делами, удалялась Мария в маленькую греческую домовую церковь, увешанную старинными иконами греческого классического письма с золотыми и серебряными окладами, в мерцающую полутьму синих лампад, зажигала толстые витые свечи перед образом её любимой Богородицы, тёмным, почти выщербленным, и безмолвно смотрела в грустные, всепонимающие глаза Божьей Матери.
Мария знала все молитвы, которым мать научила её, часто про себя повторяла их и по-гречески, и по-латыни, но по утрам, стоя перед иконой Богородицы, она лишь смотрела на лик, ни о чём не думала и только знала в душе, что всё понимает про неё Божья Матерь и не надо её ни о чём просить.
Раз в неделю в их домовую церковь приходил священник из церкви Святой Ирины и служил настоящую службу. Но Кассандра понимала, что этой службы было недостаточно для детей и всей семьи, и решила, что пора приобщить Марию к настоящей церкви, к настоящим богослужебным требам.
И опять, как в тот раз, когда они с Марией побывали в большой общественной турецкой бане, Кассандра приказала заложить коляску, обрядила Марию в длинный греческий далматик, накинула ей на голову прозрачное покрывало и, внимательно присмотревшись к всегда грустным, серьёзным глазам дочери, вышла с нею на внутренний двор харема. Этот дворик был таким же, как и двор селямлика, только немного меньше, но и здесь в центре стоял небольшой фонтан, струя которого скатывалась по разноцветным раковинам всё меньшего размера к небольшому же бассейну, где плавали золотые рыбки.
Мария словно впервые увидела свой дом, в котором жила семья. Второй ярус выступал над первым, укреплённый толстыми балками, как и во всех турецких домах Стамбула, широкие окна были затенены продольными дощечками — нескромный взгляд не мог проникнуть снаружи, а изнутри видна была и улица, и двор, и площади, и сады вокруг дворца. Зелень деревьев уже слегка посерела под налётом зноя и мелкой, влажной от моря пыли, лишь цветы в длинных узких цветочницах сверкали на солнце самыми разными отблесками.
Лёгкая коляска, в которую была впряжена пара низеньких чалых коней, уже стояла у входа в харем, и Мария с матерью спустились к самым подножкам, сопровождаемые невольницами и служанками.
Прозрачные покрывала пришлось опустить на лицо: в этом городе нельзя было показывать глаза, нос и губы невольным свидетелям их выезда.
Выстояв длинную, удивительно красочную службу, сопровождаемую ангельскими голосами греческого хора, Мария с матерью вышли на высокую паперть церкви и раздали положенное число аспров многочисленным нищим, тянувшим к ним просящие руки.
И только тогда Мария взглянула вниз, на город, расстилающийся по берегам синего под солнечным светом моря.
— Как красиво! — изумлённо сказала она.
— Да, ты ещё не видела наш город во всей его красе, — задумчиво подхватила Кассандра. — Семь холмов, как и древний Рим, занимает Константинополь.
— Но ведь его зовут Стамбул, — поправила Мария.
— А когда-то называли Византией, а потом Константинополем...
— Когда это было?
Кассандра улыбнулась. Как рассказать ей, малышке, о древнем величии города, о том, что происходило на берегах этого моря, какие реки крови и горы костей покоятся под этими холмами?
— Разве мы потомки императора? — снова изумлённо спросила Мария, и Кассандра вдруг увидела, как ярко засверкали её зелёные глаза, а брови взлетели вверх, словно два крыла птицы.
— Да, в какой-то степени, — медленно ответила Кассандра. — Мы из рода Кантакузинов, а этот род происходит от императорской фамилии византийских правителей...
— Но ведь наша фамилия Кантемир?
— Да, это по отцу, а мои предки — из семьи византийских императоров, — осторожно произнесла Кассандра.
Она уже заметила этот немного лихорадочный блеск в глазах Марии, неотвязную мысль, мелькнувшую в её детском уме, нездоровый интерес к предкам и боялась, что этот интерес укрепится и разовьёт в девочке гордыню и честолюбие.
И сколько ни приставала Мария к матери, Кассандра ничего не рассказала ей о своих предках, а начала говорить о последнем дне великого города, о падении великой Восточной Римской империи...
Странно, но посреди ясного голубого неба вдруг блеснула бледная молния, сверкнула и пропала, а потом в другом месте неба снова резко мигнула и исчезла.
И словно сразу ушло солнце, чёрные густые тучи набежали неведомо откуда — ещё за миг до того не верилось, что небо может быть закрыто такими облаками.
Солнце пробивалось сквозь пелену мглы, окрашивало тучи в необычный черно-багровый цвет, и скоро всё небо стало полыхать молниями. В разных местах вспыхивали яркие зигзаги, исчерчивая черно-багровую тьму, слепя глаза и посылая вслед за собой грохочущие раскаты грома.
Мария в ужасе прижалась к матери. Они всё ещё стояли на паперти, весь город, раскинувшийся на семи холмах, лежал у их ног, затопленный черно-багровой тьмой и резкими вспышками молний.
— Удивительно, — проговорила Кассандра, — вот такую же странную грозу как будто наблюдали жители этого города в тот день, что предшествовал его падению. Такая же страшная и странная была гроза — ни одной капли дождя, а только кровавые всполохи на небе, густо-багровый свет...