В том, что человек хороший, никто не сомневался.
Слушал Василич, повторяю, внимательно, не перебивал, а потом вдруг подытожил:
— Да что вы меня агитируете? Нравится дом? Берите. Оформляйте. Из горожан на нашей территории ваш товарищ, между прочим, будет седьмым…
И уже потом, безуспешно стремясь справиться сразу с тремя кавунами, один из которых упрямо откатывался в сторону, высказал свою хозяйскую логику, как бы рассуждая сам с собой:
— Зла и ущерба здесь, я думаю, нет… Опасности большой — тоже… Комиссия? Ну, приедут, уже и приезжала прошлый раз комиссия: кто, мол, позволил дом продавать? А я им: что ж мне его, в совхозный баланс принимать? Кто за ним смотреть будет, кто жить пойдет на отшибе? Ладно… Участок кто позволил выделить? А участок-то я и не выделял! Яблони — его, дом с сараем — его. А участок? Берите, он вам нужен, если вы такая комиссия, пользуйте. Мне? Мне — нет, не нужен. Картофель между яблонями я садить не собираюсь. Мне эти яблони — не кость в горле. Земли вокруг столько… — Василич помолчал, дожидаясь, пока Сватов уложит два арбуза в откуда-то появившуюся авоську. — Но вот польза от такого новожителя есть. Не по писаному, конечно, о новом климате села, как это в газетах подается — жизнь, она ведь не всегда по писаному… Но то, что человек культурный будет у нас жить, — это уже и новый климат. Непосредственное воздействие в прямом соприкосновении. Факт такой в глазах наших байстрюков цену добру, что без толку пропадает, вроде бы и приподымает. Солидный человек, городской, с дипломом, с ученым званием приехал… Бросовое, бесхозное берет, да с пониманием, с уважением.
А уже на прощанье, тепло пожимая всем руки, а со Сватовым даже расцеловавшись, добавил, подводя итог содержательной встречи:
— Да и не могу я, если честно, смотреть, как приходит все это богатство в унылое, можно сказать, запустение… Вина, что ли, у меня есть. Перед бабками этими, что всю судьбу свою новой жизни отдали, а пооставались одни, будто все, чем страдали, чему радовались, никому вроде стало и не нужным…
И, повернувшись к Дубровину, еще раз пожал ему руку, как бы сожалея о необходимости расставаться:
— Надумаете брать, приезжайте. Будем соседями…
Через неделю Виктор Васильевич позвонил мне. Это было и вовсе неожиданным. Даже близко знакомые руководители домой нашему пишущему брату звонят редко. На письма и то не отвечают.
— Ну, где там ваш ученый? Будет брать или одумался?
«Ученый» между тем колебался. Одно дело теоретизировать, совсем другое совершать практические шаги. Недели через две он отправился в совхоз самостоятельно. Похоже, что покупать дом он передумал. Во всяком случае, условия совхозному руководству выдвинул невероятные и по всем статьям безнадежные. Так, мол, и так. Все обдумал. Буду брать, если можно перевезти дом поближе к реке, да в деревеньку поменьше, причем поставить обязательно чтобы с краю… Иначе — не возьму. Дом-то хорош и цену свою оправдывает, но мне ведь не дом нужен — природа и уединение.
Непонятным образом эта ультимативная наглость оказала на совхозное начальство положительное воздействие. Какую-то перевернутую логику Геннадий здесь употребил, чем взял Василича окончательно.
— Что, Александр Онуфриевич, поможем товарищу ученому? Сообразим насчет природы?
— Отчего же, Виктор Васильевич, не помочь, — оживился Саша, сразу смекнув, на что намекает директор.
— Завези ты его на эту самую что ни на есть природу, может, что и сообразится…
В дальнем конце большой деревни — когда-то, до укрупнения, как пояснил Саша, центральной усадьбы соседнего колхоза — машина остановилась. «Дальше — пехом», — словно бы извиняясь, сказал Саша.
У последнего дома над рекой Геннадий замедлил шаг. «А здесь — ничего…» Агроном довольно хмыкнул. Но они прошли мимо. Спустились к воде. Перешли, держась за кривые жердины поручней, небольшую протоку, прошли тенистой аллеей. Все это Геннадию начинало нравиться. Впереди рокотало течение. Снова по кладкам, теперь над бурлящим потоком. В черной, со взбитыми клочьями белой пены воде стояли замшелые дубовые сваи. «Была мельница», — пояснил Саша, поднимаясь на бугор. Открытая взору река, совершая плавный изгиб, словно бы застывала, готовясь ринуться в собранную сваями горловину… Третьи мостки, уже над притихшей водой, затененной кронами склонившихся над протокой деревьев, завершили дело. Потому что, когда за расступившейся зеленью открылась просторная, залитая солнцем поляна с уютным стожком — к ней спускался заброшенный сад, в глубине которого, на взгорке, обнаружилась едва различимая в листве косая крыша небольшой хатки, — Геннадий почувствовал, как что-то внутри вдруг екнуло, и, осторожно помедлив, словно боясь спугнуть случай, спросил: «Эта?»
— Она, — сказал Саша вроде бы небрежно, но с затаенным торжеством.
За садом косогор уходил вправо, завершаясь редкими елочками лесной опушки. Другой — темный, в отливах серьезной синевы — лес лениво подползал слева, надвигался на деревушку — небольшую, дворов в десять, распластанную вдоль широкой, давно не езженной дороги, которая и служила деревенской улицей. На ней никого не было, только громадная, в черных пятнах, свинья грелась на песке, подставив солнцу рыхлое брюхо. Рядом валялся детский велосипед.
Это было то, что искал Геннадий.
Деревушка с мягким и ласковым названием Уть («Здесь и река Уть фактически начинается», — пояснил Саша) полюбилась ему сразу. У Геннадия, как он потом мне признался, возникло странное ощущение, будто бы он здесь родился и никогда отсюда не уезжал, а только и отлучался до кладок, чтобы встретить приехавшего его навестить Александра Онуфриевича, с которым тоже, казалось, был знаком давно, задолго до всех своих столичных жизней, метаний и передряг, задолго до институтских увлечений, диссертаций и вообще всех своих городских взлетов и сует…
Дом Геннадий смотреть не пошел.
— А где хозяин?
Саша только рукой махнул. Какой там хозяин! Есть тут прощелыга один, в бригадирах ходит, хата досталась ему по наследству…
— А он уступит?
— За полтыщи он мать родную продаст. — Заметив удивление Дубровина столь мизерной сумме, Саша поспешил добавить: — Только вы ему больше не предлагайте. Все одно пропьет… Да вы с ним о деньгах и не разговаривайте, пусть Виктор Васильевич сам назначит. Завтра и приезжайте к конторе, с утра, пока наряд. Василич справку выдаст, потом в сельсовет и — конец делу.
Так и порешили.
Справку, правда, директор выдавать не стал. Ограничился устным высказыванием — для сведения молодого еще председателя сельсовета Акуловича. Совхоз, мол, не возражает.
Уже принявшись оформлять бумаги, Акулович замешкался, поднял голову:
— Черкнули бы пару слов, Виктор Васильевич, для порядку. Сами знаете, нельзя без закорючки…
— Молодой ты человек, председатель, а туда же — в закорючки… Ничего я тебе чиркать-чирикать не стану. А куплю-продажу оформляй. Так я тебе подсоветую… — сказал директор, нажимая на слово «подсоветую».
Василич прекрасно понимал: трудно без справки, трудно брать на себя ответственность, но еще труднее новому председателю сельсовета к такому совету не прислушаться. Вздохнув, тот принялся за дело. Снова остановился, спросил, ища сочувствия:
— А не взгреют меня, если что?
— Взгреют, — успокоил Виктор Васильевич, — и еще как… Если что…
— Так что же… оформлять, что ли?
Снова вздохнул. И, не дождавшись ответа, принялся оформлять.
Закончив с бумагами, Акулович поинтересовался:
— Недвижимость осмотрена?
А чего осматривать? — вступил наконец в разговор бывший хозяин — его звали Федор Архипович, до сих пор тихо сидевший в углу. — Берите — не пожалеете… Дрова и то дороже стоили бы.
— Ему главное — место, — пояснил Саша небрежно.
За Дубровина он переживал и боялся, что Федор Архипович заартачится. Но тому, похоже, было не до торгов. Маленький, вертлявый, он явно спешил побыстрее рассчитаться. Сумма его устраивала, тем более что Дубровин для верности полсотни добавил.
— Евпатория, — поспешил согласиться Федор Архипович. — Курорт… И речка.
— Продаешь, значит? — все же спросил у него Акулович. — И не жалко?
— Больно надо… Горбатиться…
Федор Архипович уже пересчитывал купюры, он торопился к открытию магазина, даже двигатель мотоцикла, оставленного у крыльца сельсовета, не заглушил.
— Законное дело мы совершили или нет? — спросил Дубровин растерянно, когда бывший владелец дома выскочил за дверь. — Что-то я никак не пойму.
— Вообще говоря, не очень, — сказал Виктор Васильевич.
— Что это означает?
— А то и означает, что вот его, — директор показал на председателя сельсовета, — очень даже могут взгреть… О чем он в присутствии свидетелей предупреждался.
— А дом забрать могут?
— Дом нет… Он теперь принадлежит новому владельцу. На правах собственности. Вишь, тут написано. — Василич показал пальцем в гербовой бумаге, лежащей на столе: — «Личность сторон установлена, их дееспособность и принадлежность отчуждаемой собственности проверены…» Подпись и печать.
Так Геннадий Евгеньевич Дубровин стал полноправным владельцем недвижимости. Обретя тем самым первую положительную установку…
Жизнь кандидата технических наук и доцента столичного вуза совершила, таким образом, при его полном и сознательном участии, неожиданный зигзаг с непредвиденными последствиями.
Я же тем самым обрел неожиданную возможность разобраться в причинах давно, казалось бы, забытого конфликта в вычислительном центре. Конфликта, который, набирая скорость, буквально за несколько месяцев вынудил тогда Геннадия написать заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности по собственному желанию…
Но давайте по порядку.
Что же там, в вычислительном центре, случилось?
Глава четвертаяНАЧАЛЬНИК
А случилась история весьма банальная…
На работе Дубровин занимался техническим обеспечением АСУ в сельском хозяйстве — область, овеянная тайной для неспециалистов. Занимался весьма активно и увлеченно, был энергичен и вполне доволен судьбой. Собственно, самой его работы я не знал. Думаю, что и не мог бы уже узнать — в силу безнадежного своего отставания. Со времен нашей совместной учебы электроника ушла далеко вперед.