Обычная сложность в том, что специалисту с программистом трудно договориться. Один знает проблему, но не знает принципа работы ЭВМ, другой знает язык машины, обхождение с ней, но далек от сути дела. В такой ситуации Геннадий просто находка. Характер сельских проблем он вполне успешно постиг, придя в НИИ, принципы работы машины знал — теперь уже кажется — всегда.
Итак, Дубровину дали задачу и поручили ее просчитать. Знание сути дела не входило в его обязанности. Во всяком случае, по мнению начальника. Но не по мнению Дубровина. Он влез в задачу, что называется, с головой.
Геннадий прекрасно понимал, что весь вопрос в том, как считать. То есть из чего исходить. Чем больше фактов заложить, тем жизненней результат. Он внес в задачу субъективный фактор: ненадежность рассматриваемой системы в условиях сельской эксплуатации. Это было непросто, но дело Геннадий знал.
И получил неожиданный результат. Машина ведь объективна — что заложишь, то и получишь.
Уже предварительный, упрощенный расчет, произведенный в ВЦ, показал, что наиболее эффективен… третий вариант! Предпочтение, таким образом, отдавалось отнюдь не уже известному нам «паровозу» и иже с ним. Анализ множества факторов, привлеченных из весьма далеких, казалось бы, от животноводства областей, показал, что вне конкуренции, по крайней мере на ближайшие двадцать лет, остается самый что ни на есть «тривиальный» трактор — с бульдозером и прицепом!
Собственно, для Геннадия особой неожиданности в таком результате не было. Он понимал: чрезмерная усложненность, низкое качество техники, отсутствие подготовленных к работе на ней людей — все это приведет к тому, что механизмы выйдут из строя и людям придется убирать навоз вручную, а корма разносить ведрами.
Как это ни парадоксально, но новаторство зачастую как раз в том и заключается, чтобы против соблазнительного новшества устоять. Новое и внешне современное — это еще не обязательно прогрессивное и современное в сути. Дубровин — специалист, и миганием лампочек на пульте управления его не соблазнишь.
По мнению начальника, он полез не в свое дело. Он умничал и высовывался. Он проявлял свою компетентность там, где его не просили…
Ознакомившись с результатами вычислений, начальник пригласил Геннадия в кабинет. Уже по тому, что сделал он это не лично, а прислав в машинный зал лаборантку, Геннадий понял, что надвигается гроза.
— Что это? — спросил Анатолий Иванович, когда он вошел.
— Методика расчета, программа, результат и выводы.
— Я не об этом… — Осинский поморщился. — Я о выводах…
— Я слушаю… — все еще делая вид, что он не понимает, в чем дело, сказал Геннадий.
— Это не стреляет, — произнес Осинский и протянул Дубровину отчет.
— Это стреляет, — твердо сказал Дубровин. И положил отчет на стол.
Анатолий Иванович побагровел, потом побледнел, потом посерел.
— Вы… там… не понимаете политики… — Не владея делом и где-то в глубине души это сознавая, он считал себя человеком, тонко улавливающим конъюнктуру. — Вы там… проявляете недальновидность… От вас требовалось получить подтверждение эффективности наиболее прогрессивной технологии. Подтверждение, а не…
— Я ученый, а не политик. Я не умею решать задачи с готовым ответом. Прогрессивная технология — это та, которая максимально отвечает реальным условиям.
Дубровин и Осинский пристально смотрели друг на друга.
— В таком случае… — Осинский помедлил, — может быть, вам стоило бы подумать о возвращении на прежнее место? Мы люди сельские, вы человек образованный, городской. Вас, говорят, студенты любили.
— Я подумаю, — сказал Дубровин. — Только…
Анатолий Иванович смотрел выжидающе. Лицо его напряженно дергалось.
— Не отправиться ли и вам… в родные пенаты?
— Зачем? — не сразу осознав нелепости вопроса, произнес Осинский.
«Улавливать конъюнктуру» — в понимании начальника это не забегать вперед и не высовываться. Забегать вперед — означало бы действовать самостоятельно, то есть брать на себя смелость оценок и ответственность, другими словами, рисковать.
Рисковать вовсе не входило в его намерения. И подписывать отчет он отказался. Геннадий подписал его сам.
Бумага, пошедшая по инстанциям за подписью главного инженера и — что самое неожиданное! — вызвавшая интерес наверху, подрывала авторитет руководителя. Получалось, что не Дубровин, а начальник проявил отставание в области технической политики.
Это было пострашнее, чем с пуговицами у пальто! Анатолий Иванович Осинский усмотрел здесь прямое посягательство на власть. Он был уязвлен.
Начал войну Осинский с внутреннего распорядка.
Первым делом он завел в ВЦ «Журнал посещений». В нем нужно было отмечать свой приход на работу и уход. С точным указанием времени и причин отсутствия.
И тут же Геннадий схлопотал выговор.
Потом еще один…
Начальник завел на него досье. Специальную папочку, называемую «Скоросшиватель»…
Кроме всего, Дубровин был доцент. Его приглашали на различные конференции, к нему приходили консультироваться. Осинский доцентом не был, зато он был большой моралист. Среди приходивших случались и особы прекрасного пола, что конечно же было уже слишком. Особенно если учесть, что Дубровин подолгу оставался с некоторыми из них наедине.
Анатолий Иванович просил избавить ВЦ от визитов посторонних и сомнительных лиц.
Гроза разразилась отнюдь не на почве принципиальных производственных разногласий.
Разразилась гроза из-за квартиры.
Геннадий наконец-то должен был получить квартиру. Она, эта предполагаемая квартира, оказалась лучше, чем та, которую недавно получил Осинский. Собственно, даже и не лучше. Но в «престижном» доме. С окнами, выходящими в сквер. У Анатолия Ивановича окна выходили на магистральную улицу.
Что же сделал Осинский?
Он предложил Геннадию… поменяться.
— Я, между прочим, руководитель…
Начальник понимал должность как право. На лучшую жилплощадь, на сквер под окном, на телефон вне очереди…
— А я, между прочим, кандидат наук, — поднял голос Геннадий.
И тут же понял, что этого не следовало говорить.
Анатолий Иванович поднял «Скоросшиватель» и многозначительно переложил его на другую сторону стола. В том смысле, что квартиру Дубровин может и вообще не получить…
Глава пятаяСЕМЕЧКИ
Как всегда в безвыходной ситуации, на помощь приятелю пришел Сватов. Ему такие сложности давались легко, как семечки. Прежде всего — от умения играть в собственную значительность, формируя у окружающих уважительное к себе отношение. И всегда при этом хотя бы немножко блефуя. Уж мы-то знали, что оптимизм и самоуверенность его чаще всего были показными, умело наигранными.
Виктор Аркадьевич знал, что жить с оптимизмом легче. И не только потому, что с разгону проще брать препятствия. Люди любят везучесть, удачливость их воодушевляет. Сообщение по радио о том, что пенсионер Сидоркин из Омска угадал все шесть цифр спортлото, причем заполнил сразу десять карточек и получил тридцать семь тысяч, во всей стране поднимает производительность труда… Неудачи, неуверенность, несчастья, беды и болезни могут вызвать у окружающих сочувствие, сострадание, жалость, пусть даже желание помочь. Но энтузиазма они не вызывают. Иное дело неуязвимость, здоровье и оптимизм. На помощь неудачнику люди идут, а к счастливчику — тянутся. Пять тысяч на покупку автомобиля («так повезло, подошла очередь») занять легче, чем перехватить десятку до зарплаты.
Из таких вот наблюдений Сватов умел делать практические выводы. И главное — умел ими руководствоваться. «Понимать — это принимать, — говорил он назидательно, давая нам уроки. — Принимать и следовать», — добавлял убежденно. И следовал постоянно, всегда поддерживая отношение к себе как к счастливому и безоблачному везунчику. Чего и нам желал и советовал.
Помню, как я получал свою первую в жизни квартиру. Мы тогда вместе работали в молодежной газете (Сватов начинал свою карьеру с журналистики). Квартира получалась мною на четверых, было в ней четырнадцать метров, окна ее выходили на шумную и пыльную магистраль, располагалась она на первом этаже, прямо над складом овощного магазина, отчего была насквозь пропитана затхлой сыростью подгнивающих овощей. Но по тем временам для меня и такая была радостью.
На это Сватов и нажимал. На это и направлял мое внимание.
Мы были в командировке, когда, позвонив из кабинета начальника стройки в редакцию, я узнал, что исполком решение принял и я обрел наконец собственный угол.
— Квартира? — поинтересовался хозяин кабинета, когда я положил трубку. — Сколько комнат?
Я начал было рассказывать, что за квартира. Но Сватов меня перебил. Главное, что в центре. Прямо возле Оперного театра. Главное: высокие потолки — потому что в старом, добротном доме. Рядом парк… Мы за нее долго воевали — чтобы в таком доме и в таком районе.
— Чего ты прибедняешься? — поучал он меня, когда начальник стройки вышел. — Нам же с ним работать. Ты живешь в реальном мире, где отношение к тебе определяется и тем, какую квартиру ты получил. Кому интересны, кого воодушевляют твои неприятности?
Из двух правд Сватов всегда выбирал позитивную. А все сказанное им о моей квартире ведь тоже было правдой. Включая и то, что Виктор Аркадьевич за нее воевал. Он у нас был председателем месткома. Но не в этом, конечно, дело: Сватов всегда был общественником, особенно в поисках выхода из тупиков.
Перед самой командировкой я собирался идти в исполком, чтобы узнать, обязательно ли мое присутствие при рассмотрении вопроса или можно ехать.
— Самому нельзя, — остановил меня Сватов. — Несолидно. Давай схожу я.
Это тоже одно из его правил: никогда не просить за себя. Если Сватов звонил в район, чтобы заказать себе гостиницу, он излагал свою просьбу только в третьем лице: «К вам должен подъехать один наш товарищ…»
Заходит он к заведующему квартирным отделом. Здоровается. Тот не поднимает головы: