— Что? — Аарне остановился. Ему почудилось в ее голосе нотки превосходства.
— Нет, нет, — засмеялась Майя. — Вы, кажется, меня не так поняли.
— Пожалуй, — ответил он, хотя на самом деле ничего не понял.
— Здесь хорошо. — Майя мечтательно посмотрела на небо. — А Таллин так разросся… В кафе по вечерам полно народу… Ночью город светлый, сияют огни, масса людей.
— И Тарту скоро станет таким же, — сказал Аарне как-то по-глупому. — Здесь много новых домов.
— Казармы, — буркнула Майя. — Не хочу жить в таких домах.
— Построим дома получше…
— Даже и тогда.
— Почему? — удивился Аарне.
— Просто так.
Они свернули в тихий переулок, где их шаги и голоса терялись в шорохе листвы.
«До чего же капризная девушка», — подумал Аарне. Тем не менее он испытывал рядом с Майей какое-то смутное чувство. Что это — уважение, преклонение? Глупости. Он не находил больше слов. Лучше помолчать.
— Вот я и дома, — сказала вдруг Майя.
— Уже?
Майя улыбнулась и протянула руку.
— Мы еще встретимся, мир не так-то велик, — сострил Аарне.
— Да, — прошептала Майя и неожиданно засмеялась.
— Почему ты смеешься?
— Просто так…
Она засмеялась еще громче и исчезла в воротах.
Воскресенье
Проснувшись, Аарне увидел, что солнце давно уже встало. Стрелки показывали десять. За окном, на фоне бледного неба, раскачивались голые ветви. В комнате было тихо. Тети Иды, наверное, не было дома, и Аарне долго смотрел на качающиеся ветви. Постепенно в памяти всплыли вчерашний вечер и Майя.
Пройдет ночь, и наступающее утро уже не вспомнит ушедшего вечера. Аарне помнил лишь несвязные звуки, лица без выражений и руку Майи. Он почувствовал легкое волнение. Такое волнение бывает перед дальней дорогой, когда по холодным рельсам к перрону подкатывает поезд, когда стоят, до последней секунды прижавшись друг к другу. Ожидание перед дальней дорогой…
В начале одиннадцатого в комнату вошла тетя Ида.
— Вставай сейчас же. Молодому человеку не годится так долго валяться в постели, это приводит к плохим привычкам.
Она стала поливать цветы. Аарне медленно сложил простыни, одеяло и раскладушку, схватил все в охапку и потащил в соседнюю комнату за шкаф.
Когда во втором часу ночи Аарне вернулся домой, тетя Ида спокойно спала. Конечно, она могла и притворяться, но как-то она призналась, что спит спокойно, когда Аарне уходит на вечер.
Было воскресенье. На улице дул холодный ветер. Аарне провел пальцем по запыленным корешкам книг. И чего только здесь не было! Аарне взял серебристый том из серии Нобелевских лауреатов и посмотрел на мудрое лицо старика. Тагор…
Песнь, с которой я пришел к тебе,
осталась неспетой до сего дня.
Я проводил дни мои в том, что настраивал
и перестраивал мою лютню.
Ритм ускользал от меня, слова не располагались так,
как надо; только разрывалось сердце
от неутомимой жажды.
Цветок не раскрылся, только со вздохом
проносился ветер[1]
Они с Индреком бродили по городу, разглядывали прохожих, искали знакомых в кафе, но никого не встретили. Небо посерело и нависло над самой землей. Вдруг Индрек сказал:
— Знаешь, я бы хотел написать о тебе.
Аарне даже не удивился.
— Ты это брось, — отрезал он.
— Почему?
— Почему! Игра не стоит свеч. Что во мне особенного? И вообще я разлагающаяся личность.
— Не прибедняйся!
Аарне внимательно посмотрел на друга.
— Что ж… Может быть, я и прибедняюсь, все может быть. Но, объективно говоря, я почти отрицательный тип.
Индрек засмеялся.
— Не остроумно!
— Скажи-ка лучше, с чего это ты вздумал писать обо мне? Точнее — о чем писать?
Индрек посерьезнел.
Его считали уже признанным молодым автором. Он проявил себя маленькими сатирическими рассказами на обыденные темы, но сам Индрек считал все это чепухой. Он хотел писать правду о себе и своих сверстниках. Но нужно ли это кому-нибудь? Интересно ли это? От всего этого можно лишь горько усмехаться. У них, молодых, есть вера, надежда и любовь. Разве это звучит пессимистически?
Но, с другой стороны, ведь не всякие сомнения следует выносить на суд читателя, незачем ему предлагать несущественное и хныкающее, на это не стоит переводить столько хорошей бумаги.
И все-таки! Не беда, что еще много запутанного, что еще не все ясно, не все правильно… Когда же человек может считать себя зрелым? Предположим, что в сорок лет кругозор достаточно широк и чувство мировой скорби сведено к минимуму. Можно писать правильно и умно.
Но что же делать в двадцать лет? Иногда невозможно молчать…
Так они мудрствовали, и так они писали, хотя бы только для того, чтобы спрятать написанное в ящике письменного стола.
…К вечеру Аарне вспомнил о Майе.
— Кто она? — спросил Индрек. — Откуда она?
— Из Таллина. А кто — не знаю.
Они долго шли молча.
Снег покрыл тонким слоем замерзшую землю, и на улице запахло нафталином.
— Она тебе не нравится? — спросил Аарне.
В вопросе таились настороженность и готовность к отпору.
— Я ведь совсем не знаком с нею. Только уж если говорить честно, то…
— То?..
— Эда нравилась мне больше. А что ты о ней думаешь? Она ведь умная девушка…
— Почему ты все время подчеркиваешь «умная»?
— А? Нет, просто так…
Аарне выжидающе посмотрел на друга. Но тот молчал, и он продолжил начатую мысль:
— К тому же Эда имеет прелестного кавалера…
— Надолго ли?
— Тебе-то откуда знать?
Индрек улыбнулся.
— Я все знаю!
Они разошлись слегка раздосадованные, но ни тот, ни другой этого не показал.
Туманный день
Выпал снег. Ветер гонял снежную пыль взад-вперед по растрескавшейся земле. Так продолжалось несколько дней. Однажды утром земля вновь почернела, оттаяла, и в темноте зажурчала вода. Оттепель…
Аарне и Майя сходили в кино. Юноша глядел на спокойный, самоуверенный профиль девушки и думал: «Кто она? Откуда она появилась?» Они говорили мало, только смотрели друг на друга. Аарне спросил:
— Как тебе понравился фильм?
— Так себе, — ответила она равнодушно.
Они пристально поглядели друг на друга.
— Что тебе не понравилось?
Вопрос остался без ответа. Иногда Аарне спрашивал себя: неужели у них действительно разные интересы? Конечно, глупо было делать такие выводы. Чувствовалось, что Майе доставляет радость болтать на повседневные, шутливые темы. Аарне пытался смириться с этим. Не мог же он заставить эту милую девушку умничать, как его друзья или он сам. Ведь так хорошо смеяться от души, смеяться без всяких проблем…
— Ты знаешь, что у тебя красивые глаза?
— Знаю.
Майя шутливо вскинула голову.
— Тебе об этом часто говорили?
— О да, конечно…
— А кто-нибудь целовал твои глаза?
Аарне почувствовал, что его голос странно дрожит.
— Кажется, нет, — прошептала Майя.
— Тогда это сделаю я.
— Сумасшедший! Прошу тебя, не надо.
Они прислонились к каменной стене старого дома, дышавшей холодной сыростью. Таяло, вокруг фонарей дрожали желтые круги.
Аарне почувствовал под губами вздрагивающие веки и слегка щекочущие ресницы, а потом — ее губы… Странные мгновения. Губы девушки ответили очень робко и нерешительно…
Когда он отпустил Майю, она уже не отстранилась. Она улыбнулась как-то грустно и лениво и вздохнула:
— Зачем ты это сделал? Дурачок…
Потом провела рукой по его застывшему лицу и потянула за руку.
Они зашагали в туман. Сырость охлаждала горячие щеки и врывалась в легкие. Неба не было видно, ноги ступали по снежной слякоти. Аарне заговорил. Он говорил много, как будто наверстывал упущенное. Чувствовалось, что он счастлив. Майя слушала его, тихо улыбаясь.
— Знаешь, Достоевский любил тихие ночи… Он любил туман, в котором лица людей кажутся зелеными и больными…
— Брр. Мне холодно…
Майя подняла воротник и спрятала в нем лицо.
— Ты любишь Достоевского?
— Не знаю, я его не читала…
— Не читала? Хочешь, я принесу тебе?
Майя погладила его руку.
— Мне сейчас некогда читать. У меня вообще мало времени…
— Чем ты занимаешься?
— Откровенно говоря, ничем. — Майя немного смутилась. — Дни такие короткие, рано темнеет. Отец не выпускает меня поздно из дому. В Таллине всегда пускал, а здесь нет, говорит, что посмотрим…
— Я не понимаю.
— Я тоже, дорогой. Отец говорит, что сперва нужно завести хорошее знакомство, чтоб было спокойнее. А то появятся сомнительные друзья и тогда…
— Сомнительные? Это кто же? Я сомнительный? — заинтересовался Аарне.
Майя засмеялась:
— У нас очень порядочная семья, как говорит папа.
— Кто твой отец?
— Как это — кто?
— Ну, кем он работает? — пояснил Аарне.
— Главным бухгалтером. Какое-то учреждение с длинным названием, какое-то «Вторпромглавсырье».
Аарне не стал выяснять точное название учреждения, потому что Майя сказала:
— Вот мы и дома.
— Уже?
Аарне огляделся и только теперь заметил, что они стоят перед ее домом. Густой туман изменял все силуэты, и белые дома с мансардами казались совершенно одинаковыми.
— У вас красивый дом, Майя… Ты любишь его?
— Конечно, — удивилась девушка. — Зачем ты спрашиваешь об этом?
— Просто так… Если бы мне предложили индивидуальный дом и коммунальный, я бы выбрал последнее.
— А я первое, — сказала девушка. — Почему тебе не нравится такой красивый маленький домик?
Аарне не смог объяснить. Вместо ответа он спросил:
— Майя, а ты можешь сказать, почему тебе нравятся эти маленькие дома?
Девушка вертела перчатку.
— Могу. Вернее, здесь и объяснять-то нечего… Знаешь, когда приходишь сюда вечером, или ночью, или утром, все равно когда, то чувствуешь, что приходишь домой. А эти большие дома, там… там хлопают входными дверьми, кто-то шумит над головой, соседи варят щи… Когда выйдешь из дверей, на лестнице глазеют на тебя всякие типы…