— А, вон как. Что ты здесь делаешь? — со всей строгостью осведомился он.
— Детские воспоминания нахлынули, вот и пришла. Помню, как раньше мужчины из села по ночам вооружались кирками и ходили сюда целой толпой.
— Да, верно, ходили. Потому что надеялись найти хотя бы одно завалящее кольцо.
— А нашли что-нибудь?
— Ну, как тебе сказать, были разговоры, что те, кто раньше всех начал поиски, якобы что-то отрыли, но, если они что и откопали, все равно местные власти все увезли.
— Скажите, а мне можно войти туда?
— Даже не думай. Пришло специальное указание никого не впускать, поэтому сейчас никто не может попасть внутрь.
— А можно где-то получить разрешение?
— Я не знаю. Понятия не имею, в чем там дело, но нам пригрозили, сказав, чтобы корейцев даже близко не подпускали. Естественно, и чосончжогов тоже: а если какой китаец приведет кого-нибудь из них сюда, то и он потом проблем не оберется. Да и допустим, ты туда спустишься, там же ничего нет, что ты собираешься делать? Говорят, что все найденное здесь хранится в музее Чханчхуня, поэтому если хочешь посмотреть, то отправляйся туда. А так, напрасно здесь не мельтеши, иначе у меня будут неприятности.
Встав с решительным видом перед железной дверью, он замахал руками, прогоняя меня. Я поняла, что спрашивать его о гробнице бесполезно. Не зная, что делать дальше, раз гробница оказалась недоступна, я пошла обратно. Администратор же проверил замок и, пока я не исчезла из поля его зрения, держал свой пост перед красным зданием. Уже переходя обмелевшую речку, я на секунду остановилась и оглянулась. Гробницы не было видно. У меня возникло ощущение, будто и моя грудь высохла, точно эта река, и теперь внутри осталась только пыль.
«А существовала ли вообще эта гробница? — мелькнуло у меня в голове. — Гробница принцессы и ее мужа. И происходили ли в реальности все те события, что связали меня с ней?» В тот момент все, касающееся этого места, мнилось мне ложью. Меня охватило такое чувство, будто меня ограбили. И тем, что у меня отняли, было мое сердце. Теперь там, где оно раньше находилось, царили только холод и пустота.
Я смотрела на расписную чашу для риса. Она была разрисована розами и покрыта белым лаком — в наши дни такими уже не пользовались, их и найти-то было трудно. Эта чаша была одной из тех вещей, что мать собирала в свободное время, специально чтобы вручить мне, когда я буду выходить замуж. Среди прочего приданого, которое она приготовила, я нашла посуду, одеяло и зеркало.
— Надо было хотя бы гардероб тебе соорудить… — с грустью произнесла мать, вытирая тряпкой шкаф. Этот шкаф, расписанный красными пионами, в день ее свадьбы моей матери подарила ее мать. Мама очень берегла его, но еще сильнее она дорожила дешевенькой чашей для риса с цветочным узором. Она хранила ее бережнее, чем посуду из пластика или даже фарфора. Именно в ней мать грела для отца рис, специально поставив чашу в самой теплой части комнаты, в нее же укладывала рисовые паровые хлебцы, когда такому лакомству случалось появиться в нашем доме, и после мы уминали их, поделившись с соседями.
Я аккуратно опустила чашу на самое дно сумки. Сумка не заполнилась даже наполовину. Когда я положила в нее несколько комплектов одежды, фотоальбом, подарки для родственников мужа и косметический набор, полученный от него, то оказалось, что и класть-то больше нечего. Поставив перед собой сумку, я долго сидела на стуле с растерянным видом. Мать же тем временем бегала по кухне. Она не заходила ко мне до тех пор, пока я не собрала все вещи.
Только когда я наконец выставила сумку за дверь, в глазах матери заблестели слезы. Я обняла ее, слегка похлопав по спине, отпустила и вышла из комнаты. Из дома я выскользнула торопливо, еле уговорив мать остаться, хотя она все твердила, что хочет проводить меня хотя бы до Яньцзы.
Темная и неприветливая станция Яньцзы кишела людьми. Пассажиры, рано пришедшие на свой поезд, усевшись на скамейки, грызли подсолнечные или тыквенные семечки. Супружеская пара с полиэтиленовым пакетом в руках — через плотный пластик угадывались очертания продуктов, видимо купленных для будущего ужина; женщина, перекладывающая в сумку покупки из близлежащего магазина; ребенок, продающий фруктовые леденцы; мужчина, раздражающий окружающих своим бессмысленным бормотанием; тетушка с унылым, растерянным выражением лица; старик без зубных протезов; девушки с ярким макияжем; мужчина в толстой ватной одежде, с которой стекает грязная вода, чосончжоги, монголы, ханьцы… Стоя как вкопанная в самом центре станции, я разглядывала людей. Стоило мне решиться уехать, как все вокруг почему-то стало выглядеть новым, незнакомым.
Когда началась проверка билетов, люди, толкаясь, с бранью расталкивая друг друга, высыпали на перрон. До отправления поезда оставалось еще примерно двадцать минут. Посматривая в том направлении, откуда должен был прибыть тумэньский поезд, они ждали. Когда поезд был дан под посадку, пассажиры снова принялись толкаться и переругиваться. Каждый старался опередить соседа и сесть в поезд первым. Что до меня, то я, стоя в отдалении, ждала, пока все они не зайдут в вагоны. Времени было еще много. Один старик, который, кажется, пришел кого-то проводить, плакал, прислонившись лбом к окну вагона. Я подумала: «Все-таки хорошо я сделала, что отговорила мать провожать меня».
Войдя в вагон, я тут же легла на свою полку. Поезд тронулся со свистком. В трехместном спальном купе было темно и тихо. Между потолком вагона и спальным местом, где я лежала, оставалось расстояние не больше полуметра. От толстого ватного одеяла исходил запах плесени и пыли. Какие-то мужчины из ханьцы, расположившиеся на нижних полках, шумно галдя, играли в карты, пока не отключили свет. Я подложила под голову сумку и попыталась уснуть.
Сон почему-то не шел. Раздался гудок, но звук был очень слабым, словно доносился откуда-то издалека. Иногда, когда поезд останавливался на станциях, слышались громкие крики.
Все происходило во сне. Я спала и сознавала, что вижу сон. Я шла куда-то, волоча за собой огромную сумку. Окрестности напоминали мне одно местечко в Дуньхуа и вместе с тем — поле, на котором когда-то щипали траву деревенские лошади. Хотя возможно, что это было совершенно незнакомое место — место, где я никогда не бывала. Я часто останавливалась. Сумка, которую я тащила, была не только большой, но и очень тяжелой. Когда я открыла ее, то увидела, что внутри лежат обломки черепиц и камни. Наточив ногти, как кирку расхитителя гробниц, я принялась опустошать сумку. Но сколько я ни вытаскивала из нее камни, сколько ни выкидывала куски черепицы, сумка не пустела. У меня замерзли руки.
Поезд прибыл в Шеньян в шесть часов утра. По сравнению со станцией Яньцзы, вокзал в Шеньяне казался просторным и прекрасно обустроенным. Наскоро умывшись в туалете, я покинула здание вокзала. Утренний ветер веял прохладой. Пасмурное небо, казалось, было готово вот-вот разразиться каплями дождя. Подняв воротник, я стояла, бессмысленно хлопая глазами. До открытия консульства еще оставалось какое-то время. С сумкой в руке я заскочила в ближайший к вокзалу ресторан, где заказала жидкую кашу из белого риса и манты с начинкой из тыквы. Но во рту ощущалась неприятная сухость, и аппетит пропал.
Кое-как запихнув в себя половину порции каши, я вышла на улицу. В переулке за рестораном в неприметном уголке я внезапно заметила мертвую мышку, лежавшую на спинке. Она лежала с открытой пастью, высунув язык и задрав все четыре лапки кверху. Мать не раз говорила мне, что если увидишь утром мертвую мышь, то хорошего не жди. У меня душа сразу ушла в пятки, словно мертвая мышка могла предопределить мое будущее. Я оцепенела и не могла даже пальцем шевельнуть.
Неизвестно, сколько бы я так простояла, если бы работница ресторана, в котором я завтракала, не зашла в переулок, чтобы выбросить скопившийся к утру мусор. Она, как ни в чем не бывало, поддела мышь носком ботинка, отбросила ее в сторону и двинулась дальше. Внезапно я почувствовала отвращение. С трудом сдерживая тошноту, я быстро поймала такси и торопливо села в него.
Когда я приехала в район Хуопинли, где располагались представительства разных стран, то мне в глаза сразу бросилось здание консульства Кореи. Перед каждым консульством толпились люди, но в группах, собравшихся перед остальными консульствами, было не больше десяти человек в каждой. Только перед корейским консульством растянулась длинная очередь. Я замерла в растерянности, как вдруг кто-то подошел ко мне и тихо прошептал на ухо:
— Если ты сейчас встанешь в эту очередь, то даже до конца дня не попадешь внутрь. Но всего сто юаней — и я все устрою.
Говоривший оказался мужчиной. Между передними зубами у него виднелись широкие щели, и от него несло резким запахом дешевого табака. Мне и без того было тошно на душе. Как раз в это время из здания вышел сотрудник консульства и, обведя толпу свирепым взглядом, начал громко читать список. Беспорядочно расталкивая людей, он пытался выстроить очередь. Люди двигались, боясь, как бы их не вытолкали куда-нибудь в сторону, и подобострастно заглядывали в глаза представителю власти.
— Ладно, — прошипел мужчина, просивший у меня денег, и, видя, что я молчу, продолжил: — тогда давай семьдесят юаней, я проведу тебя в очередь, что находится уже в самом здании.
Молча передав ему требуемую сумму, я последовала за ним. Очередь внутри консульства была еще длиннее, чем на улице. Хотя я и продвинулась немного вперед, но время ожидания оказалось почти таким же. Визу я получила, уже когда перевалило далеко за полдень.
На бумаге, которую я держала в руке, значилось «виза F-2». Эта виза давала возможность свободно проживать в Корее и даже приглашать к себе родителей. Документ, заполучить который мечтали многие люди, лежал в моей руке. Меня мелко трясло, словно на моей ладони чудом оказалась некая драгоценность. Ради этой визы моя подруга Хвасун не только бросила работу, но и лишилась целомудрия. Без такой визы ей пришлось бы жить, прячась в подвале, похожем на могилу. Поговаривали, что некоторые ради этой визы заключали фиктивные браки, за которые платили по несколько тысяч юаней, или даже нелегально проникали в Корею, чтобы найти кого-нибудь уже там. И вот теперь та самая виза, ради которой Хвасун сломала себе жизнь, лежит в моей руке. Ради одной встречи в консульстве и для получения этой бумажки требовались десятки разных документов, но все они были собраны брачным агентством за деньги моего мужа. В конце концов, что представляет собой эта виза? Всего лишь листок бумаги. Непонятная мне печаль заполнила грудь.