— Благодать снизошла на нашего проповедника после сорокадневного поста. Вам известно, что Иисус победил Сатану после того, как провел за молитвой в пустыне сорок дней. Испытайте судьбу, примите благословение из его рук. Положитесь на веру. Ваши душа и тело будут спасены. В Библии написано, что, если у вас есть вера — пусть и величиной с горчичное зернышко, — вы сумеете сдвинуть гору, — заявила последовательница новой церкви, явившаяся с визитом к домовладелице.
Старуха насмешливо ухмыльнулась:
— Говорите, ваш проповедник может исцелять людей? Он шаман? На западный манер? Если Он так любит Свой народ, зачем Ему калеки? Если бы молитва могла исцелять, откуда брались бы все эти безногие, хромые и слепые? Бросьте! Это не для меня! В моей семье всегда исповедовали буддизм, а когда ссорятся два божества, несчастий становится еще больше.
Старая госпожа ждала лета, ждала, когда созреют черные семена подсолнухов.
Я убралась в кухне. Утварь была новая, и мне казалось, что я, как в детстве, готовлю еду куклам. Потом навела порядок в комнате. Передвигая туалетный столик, я нашла чулок той женщины и вымела из угла золотистые волосы вперемешку с пылью. Прежде чем выбросить мусор в помойку, я некоторое время его рассматривала.
Наш отец больше не приезжал. Я осталась с Уилем одна. У нас был телевизор, и мы могли смотреть его, сколько хотели, а еще у каждого из нас был свой ключ. Когда я запирала дверь, у меня всякий раз возникало чувство, что я тайно владею чем-то очень ценным и прекрасным, чего никто другой не может увидеть. Когда я меняла брикеты, дым вызывал у меня кашель, а когда резала что-нибудь на разделочной доске, говорила, подражая тону той женщины: «Мне все осточертело».
Уиль наблюдал за мной, и вид у него был странный.
Дама из «заводской семьи» говорила, что у нее при виде нас разрывается сердце. Она приносила нам то пакетики с раскрошившимся печеньем со своей фабрики, то приготовленную собственноручно еду, у которой был странноватый запах и вкус. Господин Йи говорил, мол, все дело в том, что блюда сготовила парочка, состоящая из двух женщин, называвших друг друга «дорогая» и «дорогой», из двух «лесбиянок». Даже свет, просачивавшийся из-под их двери, и голоса, доносившиеся из комнаты, куда никто не имел права входить, казались подозрительными и таинственными. Госпожа Ёснук говорила мне, что я храбрая девочка, и ответственная, но должна лучше заботиться о брате. Иногда мне казалось, что Уиль — мой собственный ребенок. Мне хотелось называть его «малыш», как говорила та женщина, когда гладила по волосам моего отца, лежа рядом с ним под розовым одеялом.
Каждый вечер я заставляла Уиля учить таблицу умножения и диктовала ему диктанты. Я приказывала ему чистить зубы и мыть ноги и проверяла, чистая ли у него шея. Если он не выполнял задание, я наказывала его — била по рукам. Я была ему старшей сестрой, матерью и школьной учительницей, а значит, несла за него ответственность. Но время от времени, безо всякой на то причины, сердце у меня сжималось от тоски, например когда я смотрела на трехногий столик, на зеркало, в котором видела свое отражение в ночи, или на мерцающий в темноте экран телевизора.
— Сестрица… — Уиль подергал меня за руку. — Ты слышишь?
Ночной ветер разносит в клочья сны спящих. В доме постепенно просыпаются звуки, затихшие после того, как погасили свет. Щебечет птица господина Йи — когда его нет, она сидит в клетке под платком с открытыми глазами. По ту сторону стены слышатся рыдания и приглушенные шепоты. Уиль стоит, прижавшись ухом к стене. Он бормочет: «Стена плачет, сестрица. Послушай. Это правда, клянусь тебе».
Нам нанесла визит Солнечная медведица. Когда я вернулась из школы с огромным плюшевым медвежонком, мне показалось, что все на меня смотрят. Я чувствовала смущение и гордость.
В нашем классе было сорок пять учеников — сорок шесть с Солнечной медведицей. Она была белой плюшевой пандой с черными пятнами на мордочке и вокруг глаз. Каждое утро учительница делала перекличку сорока пяти учеников и проверяла присутствие сорок шестого: «Солнечная медведица!» Сначала это казалось нам странным и ребяческим, и мы смеялись, но потом перестали. Когда учительница вызывала: «Солнечная медведица!» — все хором отвечали: «Здесь!» Входя утром в класс, мы первым делом здоровались с Медведицей, которая провела ночь одна, сидя за партой в последнем ряду. В общем, можно было сказать, что в нашем классе сорок пять ребят или сорок шесть медведей. Наш класс — третий, пятого года обучения, был известен, как «класс Солнечной медведицы». Если мы слишком шумели, или приходили, не сделав домашние задания, или ссорились, учительница говорила: «Как же вам не стыдно перед Солнечной медведицей!»
Каждую субботу после уроков ребята по очереди приглашали ее к себе в гости. Солнечная медведица гостила в доме два дня, а в понедельник утром учительница спрашивала, как прошел уик-энд.
Гостья-медведица ела пиццу или гамбургер, ездила за город, ходила в кино. А иногда — в закрытый бассейн. Случалось, она всем мешала, потому что всю ночь бродила по дому. Если Солнечная медведица объедалась вкусностей, у нее болел живот и ее везли в больницу, чтобы сделать укол. Как-то один мальчишка сказал, что она всю ночь спала с ним в одной постели, и девчонки возмутились. А когда другой признался, что постирал ее в машине, класс охнул от ужаса. Когда пришла моя очередь приглашать домой Солнечную медведицу, мы с Уилем устроили генеральную уборку, протерли влажной тряпкой все углы. Мы сидели рядом с Медведицей и смотрели телевизор, а потом делали уроки. Ей было скучно в нашем доме, ведь у нас не было ни пианино, ни видеоприставки. Вечером, за ужином, она надулась, увидев на столе три пиалы супа с дешевой лапшой.
— Не хочешь есть, потому что у других тебя кормили всякими вкусностями, да? Но у нас, знаешь ли, нет ни папы, ни мамы, мы бедные, и у нас нет денег на деликатесы.
Мы с Уилем поели, не обращая внимания на гостью. Когда кто-то брезгует едой, лучше всего оставить его в покое, пусть поголодает. Ночью мы спали рядом с Солнечной медведицей, и она все время хныкала. Говорила, что хочет есть.
— Будешь шуметь, я тебя прибью. Выставлю за дверь. Не выношу, когда шумят. У меня поднимается давление.
Я стукнула ее кулаком по башке, чтобы научить плакать молча. И показать, как нужно себя вести, если хочешь жить у других.
Утром Уиль заглянул под одеяло и скорчил рожу.
— Медвежонок описался. Воняет. Ужасно противно.
— Придется постирать чехол. Черт, как мне все надоело. Я схожу с ума. Со своими-то детьми не знаешь, как управиться. Ну почему, скажите на милость, мне приходится мучиться с чужой малышкой?
Я с размаху долбанула Солнечную медведицу по голове. А она не побоялась посмотреть на меня, как невинное дитя.
— Чего это ты так пялишься? Уморить меня решила? — закричала я, бросив на нее косой взгляд.
Идея вспороть живот Солнечной медведице пришла в голову Уилю.
Я вооружилась ножницами. Внутри не оказалось ни сердца, ни легких, ни желудка, ни кишок — только почерневшая вата да грязные вонючие кусочки губки и тряпок. Мы с Уилем все рассмотрели и обнюхали.
— А хвалилась, что плаваешь и ешь гамбургеры!
Мы расхохотались и запихали всю дрянь назад, добавив маленькие карандашики и упавшие на стол лапшинки. Другие дети, вернее будет сказать — другие болваны, — никогда не узнают, что находится в животе у Солнечной медведицы. Я его зашила. Медведице было страшно, и она тихонько вскрикивала: «Ай, ай!»
На следующий день, в классе, один мальчик воскликнул:
— Кто-то вспорол живот нашей Солнечной медведице… Разодрал его надвое!
Ребята толкались и кричали, всем хотелось посмотреть.
Учительница спросила:
— Что случилось? Что произошло с твоей гостьей?
— Я возила ее в больницу, потому что у нее разболелся живот. Ей вырезали аппендицит.
— Ты плохо заботилась о Солнечной медведице, а она друг нашего класса. Почему? Мы должны любить ее, заботиться о ней. Я хочу, чтобы вы научились уважать и любить друг друга с ее помощью.
Я смотрела на стол, как будто собиралась прожечь его взглядом. Умирала от желания расхохотаться над всей этой дурацкой суетой вокруг тряпичной куклы, но сдерживалась. Когда я получаю выговор или наказание, выбираю какой-нибудь предмет и смотрю на него, не отрываясь. Потом воображаю себя мухой, летающей над столом, стулом или вазой, которую я пытаюсь «прожечь» взглядом. Мухи не краснеют и не боятся наказания.
Я — стол. Я — стул. Я — дерево, которое вижу в окно. Я — ничто.
Картошка, которую она оставила валяться в углу, проросла. Высохла, скукожилась, но проросла и украсилась лиловыми стеблями и листьями. Стебли, толстые и гладкие, сплелись в смертельном объятии. Эти картофелины нагнали на меня страху, они были как живые и извивались, как черви. Она купила картошку, чтобы пожарить ее на сковородке, а об оставшейся просто забыла. Я подумала о ее золотистых волосах. А лица вспомнить не могла. Как и тех лиц, которые мы с Уилем вырезали, а потом хоронили или выбрасывали. Мы долго молча смотрели на картошку.
— Она была там, тогда.
— Ну да, — сухо ответила я. Уиль всегда говорил «тогда…». Он не умел употреблять слова «вчера», «позавчера», «сегодня» и «завтра». Только «сейчас» или «тогда». И я машинально повторяла следом за ним «сейчас…», «тогда», «ну вот». Видела, как растут подсолнухи, и говорила «ну вот», смотрела на грязные розовые одеяла и наволочки, на пыльный туалетный столик или старые грязные кроссовки, валяющиеся на полу в кухне, и произносила «ну вот», слышала пронзительный нервный смех молодой женщины — и бормотала «ну вот», просыпалась на рассвете, пугалась синюшного лица Уиля в бледном свете утра и думала про себя — «ну вот».
Комната, в которой мы живем, квадратная, а стол — низкий и круглый. Солнечный луч теплый, лед — холодный. Я — большая, Уиль — маленький. Все вещи, существующие в этом мире, твердые или мягкие, белые или черные, или красные, или желтые… День — светлый, ночь — темная. Но есть вещи, которые остаются непонятными. Как описать время между закатом солнца и ночью, которое люди называют сумерками? Что накатывает