— Ну что ж, давай принимай печь, — сказал Илья, и в глазах его мелькнул лукавый смешок.
Они стояли около конторки, и Гешка ожидал, что Илюша, как бывало, пройдет по печи, посмотрит, проверит, объяснит попутно, какие есть неполадки или признаки приближения этих неполадок. С этого всегда начиналась их рабочая смена.
Гешка давно почувствовал преимущество Илюшиной системы обучения. Он знал, что Илья ничего не покажет ему нового, если не убедится, что тот не усвоил предыдущее. И Гешка старался. Он все увереннее обращался с печью, чувствуя правоту Илюшиных слов: если сам не попробуешь — не научишься. Уже не раз оставался на время вместо Морозова. И все же слова «давай принимай печь» прозвучали для него неожиданно. Он растерянно посмотрел на обжигальщика.
— Принимай, принимай! — повторил Илья и ушел в конторку.
У печи, собираясь сдавать смену, стоял Потапыч, круглый розовый старик. Казалось, что жар от печи подрумянил его пухлые, сдобные щеки. Он весело подморгнул Гешке:
— Ну что скажешь про жизнь? — Ткнул ему, здороваясь, руку, спросил: — А Морозов где?
— Я печь принимать буду, — ответил Гешка.
— Давай, давай, — сказал Потапыч и отошел, как будто для того чтобы не мешать. Но Гешка заметил, что Потапыч искоса поглядывает на него.
— Дай взглянуть, — сказал Гешка, отодвигая от смотрового окна подручного Потапыча — веснушчатого паренька с черным от копоти лицом.
— Ты сам печь принимаешь?! — восхищенно спросил тот, безропотно отходя в сторону и отдавая Гешке цветное стекло, заделанное в деревянную оправу с ручкой.
— Как видишь, — отозвался Гешка.
— А мне мой еще не доверяет, — вздохнул паренек.
Гешка приник к цветному стеклу, посмотрел внутрь печи. Там бушевала огненная струя распыленного угля. Вырываясь из форсунки, она пролетала метров на двадцать пять — тридцать. А по стенкам, медленно переваливаясь, скатывалась раскаленная лава мелкоизмолотого камня — шлама.
Вернувшись в конторку, Гешка застал там Морозова разговаривающим со сменным мастером и Потапычем. Тут же был и Никитченко, обжигальщик, принявший в эту смену другую печь. Плотный, грузный, с угрюмым лицом, он казался каким-то придавленным. Руки — длинные, доставали до колен, широкие и сильные плечи опустились вниз, и весь он как-то сгорбился и ссохся. Гешка знал, что Никитченко стал таким после того, как у него погибла семья.
— Ну как? — спросил Илья. — Все в порядке? Можно принимать?
— Можно принимать, — ответил Гешка. — Только плохо Потапыч за помощником следит: у печи намусорено и подшипники не протерты.
Морозов усмехнулся, подморгнул Потапычу: «Видал, мол, какой у меня строгий обжигальщик вырос», и подписал ведомость.
— Ладно, — сказал Илья, — давай веди печь, а я провожу Потапыча, мне с ним переговорить надо.
Гешка вышел из конторки, чувствуя, как радость заполняет сердце. Он остановился около головки печи и засмеялся. Еще бы, в первый раз самостоятельно принять печь и вести ее дальше — это что-нибудь да значит!
— Гешка, Гешка! — подбежала к нему Люба. — Смотри, что у вас делается… Где Морозов?
— А что делается? — спокойно спросил Гешка. — Ильи нет, я за него.
— Как же тогда быть? — растерялась Люба. — У вас прожог…
— Где? — вскинулся Гешка и побежал к зоне спекания.
Он лег грудью на перила и впился глазами в корпус печи. Рядом взволнованно дышала Люба. Печь медленно вращалась, и вот снизу появилось все увеличивающееся огненно-красное пятно. Гешка оглянулся, потоптался на месте, как бы собираясь бежать за Ильей, но потом кинулся к пульту управления. Пробегая мимо, заметил Никитченко.
«Его спросить? — мелькнуло у Гешки в голове. — Засмеет, проходу потом не даст».
Гешка лихорадочно думал, перебирая в памяти все, что ему говорил Илья и что он изучал в ремесленном училище. Быстро уменьшил факел и стал напряженно следить, как зона спекания медленно передвигается ближе к нему.
— Люба, — попросил он, — сбегай посмотри прожог.
Люба быстро вернулась.
— Вроде меньше стал, — сообщила она.
— Что это ты зону передвинул? — спросил, подходя, Илья. — Упустил, быстряк пошел?
— Илюша, — обрадовался Гешка, — а у нас прожог.
— Прожог? А чего ты радуешься?
— Да я не радуюсь…
— А-а-а, — сказал Морозов, поняв, что с Гешки с его приходом просто свалилась гора ответственности. — Правильно сделал, что передвинул зону. Никитченко посоветовал?
— Больно надо мне Никитченко спрашивать, — сказал Гешка. — Я и сам…
— Молодец, — похвалил Морозов.
Посмотрел прожог и, вернувшись, сказал:
— Правильно ты сделал, а еще правильнее — печь остановить.
— Что ты? — испуганно сказал Гешка. — Это же мы дня три простоим.
— Правильно, все правильно, Гешка, а печь все же придется остановить. Ты же сам знаешь, как трудно работать на ближней зоне. Да и производительность печи резко уменьшится. Ребята нам спасибо не скажут, если мы в таком состоянии им печь передадим. Останавливай!
— Зря, Илья, печь останавливаешь, — сказал слышавший их разговор Никитченко. — Согласуй сперва с начальством. Не наша вина, что кирпич из футировки выпал.
— А где я ночью начальство найду? — спросил Морозов. — Со сменным я советовался. Он согласен.
— Ты же все равно футировщиков ждать будешь, — сказал Никитченко. — А они только утром придут. Так лучите ночь проработать на ближней зоне, а утром остановить.
— А зачем я их буду ждать? Что мы, сами не устраним ату неполадку?
Морозов потушил факел, выключил питание и пустил на полный ход дымогарную установку.
Прошло часа два. Илья, одевшись во все ватное и валенки, замотав лицо шарфом, исчез в печи. Эта минута, пока он находился в печи, показалась Гешке вечностью. Наконец Морозов вывалился из печи.
— Ну что? — нетерпеливо спросил Гешка.
— Не нашел, — ответил Илья.
Гешка, заметив, что одежда на нем тлеет, схватил стоявшее у печи ведро с водой и хотел было окатить Морозова.
— Стой! — грубовато схватил его за руку Никитченко. — Мокрый он в печи изжарится.
— Куда ты? — крикнул Илья, увидев, что Гешка направляется к печи и что он уже одет во все ватное. — Ты что, в печь лезть хочешь?
— А как же? — сказал Гешка.
— Так ты сперва меня послушай. В печи не дыши, а то все легкие сожжешь. Набери воздуху, сколько можешь, и веди себя так, словно ты под водой находишься. Да смотри не мешкай там! — крикнул он вслед Гешке. — Взгляни — и назад!
Около двух часов длилась эта адская работа. Авария была устранена.
Гешка вывалился из печи совсем измученный. Он опустился прямо на пол и, обведя вокруг мутным взглядом, попросил:
— Пить…
Кто-то, поддерживая его голову рукой, поднес кружку с водой. Гешка сделал глоток и вскрикнул от боли: губы спеклись и потрескались.
— Ничего, Гешка, — сказал Илья, — до свадьбы заживет. А печь мы все таки наладили.
Гешка посмотрел на часы: со времени остановки прошло всего четыре часа, а ему казалось, что он работает несколько смен подряд. Горело лицо, ныло тело.
Молодец, Гешка, — сказал Никитченко. — Теперь я вижу — у тебя наша, настоящая, рабочая кость. Теперь ты через огонь прошел и на всю жизнь закалку получил.
— Надо печь запускать, — стараясь говорить как можно равнодушнее, чтобы не показать радость, которая так и била из него, сказал Гешка, тяжело поднимаясь с пола и чувствуя, что ноги у него стали какие-то вялые и его качает из стороны в сторону.
— Сиди, сиди, — добродушно пробасил Никитченко, — герой! Я уж вашу печь запустил и остаток за вас доработаю. Отдыхайте!..
Гешка вышел из проходной завода и устало поднялся на крутую насыпь, где стоял вагон.
Рассвет позолотил прибрежные кусты и деревья, солнечными зайчиками заиграл на ребристой поверхности моря. Вдалеке виднелась легендарная Малая земля. Но у Гешки уже не было прежней ребяческой зависти к защитникам Новороссийска. Он повзрослел за эту ночь и понял, что каждый подвиг во имя Родины — это труд упорный и настойчивый.
— Гешка, — подбежала к нему Люба, — вот возьми!
На ее раскрытой ладони лежал комсомольский значок. Гешка провел рукой по гимнастерке — значка не было на месте. Видно, потерял, когда работал в печи. Гешка взял значок. Он потемнел и потрескался, впекся в камень…
А мимо состав за составом проходили вагоны, груженные цементом. Они шли на стройки гидроэлектростанций, фабрик, заводов, жилых домов. И Гешка с Любой были горды от сознания, что в этом цементе есть доля и их труда.
…Соколов замолчал. Тихо плескалось море. В кустах рассыпали трели соловьи. Я смотрел на значок и думал: «Сколько воспитал комсомол вот таких простых парней, как Геннадий, скромных, трудолюбивых, готовых на любой подвиг».
— Товарищ старший лейтенант, — прервал наше молчание голос рассыльного. — Вас вызывает начальник штаба.
Геннадий поднялся с камня, надел фуражку, одернул китель и пошел за рассыльным.
— Старший лейтенант Соколов по вашему приказанию прибыл! — громко доложил он, войдя в кабинет начальника штаба.
— А, Соколов, — встал ему навстречу подполковник Кравченко. — Тут вот с вами хочет познакомиться капитан Эдуард Смит, командир самолета-нарушителя.
Подполковник сказал несколько слов на языке, не знакомом Соколову, и со стула стремительно встал грузный мужчина в кожаной куртке. Взглянув на Соколова, он изумленно захлопал глазами и недоверчиво посмотрел на подполковника: уж не смеется ли он? Неужели вот этот совсем желторотый юнец сумел посадить его — прославленного воздушного аса, которому командование всегда поручает самые ответственные задания?
Кравченко тихо рассмеялся.
— Растет наше поколение, — сказал он, обращаясь к командиру полка полковнику Свиридову.
— Растет, — согласился тот, — да еще как! Смотрите, какого зубра Соколов свалил. Такими действиями может гордиться любой ветеран войны. Рады? — спросил он Соколова.
— Рад, товарищ полковник, — ответил Соколов.
— Смотрите, только не задавайтесь, — сказал Кравченко. — А то, чего доброго, голова закружится.