Оставив Отомацу провожать КХ-12 в обратный рейс, Сэндзи пересек путь и двинулся к вокзалу.
Вокзал в Хоромаи, построенный еще в эпоху Тай-сё (1912–1926 годы по европейскому летосчислению), до сих пор не утратил былого великолепия. В просторном зале ожидания был высокий потолок с янтарного цвета балками и треугольными окнами, украшенными витражами весьма романтического содержания. На стене, над выходом на перрон, окаймленным деревянной рамой, все еще, будто кем-то забытое, висело ведущее колесо — символ государственной железной дороги. Каждая из отполированных временем до блеска скамей представляла собой историческую реликвию.
«Неужели нельзя сохранить хотя бы это здание?» — подумал Сэндзи. Протянув озябшие руки к мазутной печурке, он опустился на скамью. В полной тишине прозвучал гудок КХ-12. — Вот и я. — Принеся с собой запах снега, вернулся Отомацу и, сматывая флажок, сказал, указывая на привокзальную площадь: — Видал? Уже и трактир закрыли. — Да ну? Надо же, в самом деле… А что случилось с бабусей? — спросил Сэндзи, заметив, что света не было и в покосившейся мелочной лавке, которая единственная держалась до последнего. — Ее сын вроде бы купил дом в Биёро. Сам понимаешь, не мог же он бросить тут старуху, которой за семьдесят. Теперь приходится самому торговать сигаретами да газетами. — Ну, это уж слишком, Ото-сан. Мало того, что ты должен сам продавать билеты, сам убираться, охранять пути, — так неужто еще и газеты? — А что делать? Ведь у нас в Хоромаи еще осталось около ста домов. Конечно, одно старичье, но ведь и им хочется хотя бы газеты читать.
Из конторы донеслась печальная эстрадная мелодия.
У Сэндзи вдруг возникло неприятное чувство, будто терриконы, силуэты которых окружали вокзал, вот-вот обрушатся на него. Вытащив сигареты, он закурил. — А это тебе к Новому году. Особое саппорское сакэ, Хидэо просил передать. — Вот спасибо, такую тяжеленную коробку пришлось везти… А я, с тех пор как моя хозяйка скончалась, уж и забыл как Новый год справляют… — Сколько же лет с тех пор, как Сидзуэ-сан?.. — Какое там лет — всего-то в позапрошлом году. А кажется, будто уже лет десять прошло. — Одиноко небось тебе здесь? — Да нет. Вокруг такое же старичье, так что ничего. Пойдем в дом, я только погашу огонь в печке.
Сэндзи решил начать с серьезного разговора, а потом уж перейти к выпивке. — Кстати, Ото-сан, похоже, будущей весной меня переведут на работу в новый вокзальный комплекс. — Что ты говоришь! Отлично! — Вот я и подумал — не перебраться ли и тебе в Биёро? Сам посуди — двенадцать этажей, стеклянные лифты. Финансируют все это один токийский универмаг и Японская железная дорога. И я могу замолвить за тебя словечко… — Ну, если так, то лучше не надо.
Сообразив, что допустил бестактность, Сэндзи прикусил язык. — То есть спасибо тебе, конечно, но я, пожалуй, пока воздержусь. — Но почему, Ото-сан? — Да я эскалаторов и тех страх как боюсь. Я ведь совсем не то что ты. Правда, ты тоже был раньше простым путейцем, зато дослужился до начальника Центрального вокзала Биёро, а я, куда уж мне до тебя… — Но Ото-сан, ты ведь прекрасный механик. — Вовсе нет, ни в чем, кроме железной дороги, я не смыслю. Я и школ никаких не кончал, все, что знаю, добыто собственным потом и кровью. Да для этих, которые из Токио, я все равно что иностранец.
Они замолчали, и на них навалилась гнетущая тишина снежной ночи. — Слушай, Сэн-тян, а Хидэо удалось что-нибудь сделать для меня? — Вроде бы нет. Не смотри, что он кончил Хоккайдский университет, пост занимает высокий, то да се… На самом деле не такой он большой начальник, чтобы с ним считались, когда решается судьба линии. — Ну что ж, нет так нет.
Сэндзи снова не нашелся, что сказать, и только попытался стряхнуть с пальто Отомацу снег, который, так и не растаяв, на глазах превращался в лед. — Хозяйка-то здорова? — Да, все толстеет.
Вдруг неприятное воспоминание мелькнуло в голове Сэндзи.
Он вспомнил, как в тот день, когда умерла жена Отомацу, тот неподвижно, глядя себе под ноги, стоял в морге больницы Биёро. Жена Сэндзи до сих пор не может простить Отомацу, что он не был рядом с женой, когда она умирала. «Каменный человек», — говорит она.
Отомацу неоднократно сообщали, что жена при смерти, но он приехал только последним поездом, после того как собственноручно погасил все фонари на станции Хоромаи. Возможно, жена Сэндзи была не так уж и неправа, упрекая eгo, тем более что сама она постоянно справлялась о состоянии больной по телефону, а в последние часы и вовсе не отходила от нее.
В тот день пальто Отомацу тоже было покрыто заледеневшим снегом. Опустив голову, он неподвижно стоял у изголовья покойной. «Ото-сан, почему вы не плачете?» — спросила жена Сэндзи, пытаясь расшевелить его, но Отомацу только буркнул в ответ что-то невнятное.
(Я ведь путеец, негоже мне плакать из-за родни.) Тогда, глядя на Отомацу, который стоял, машинально комкая полу пальто, и не проронил ни единой слезинки, Сэндзи почему-то явственно ощущал стук колес Д-51 по рельсам и запах жирного паровозного дыма. — Слушай, Сэн-тян… — Отомацу снял шапку и пристроил ее поближе к печке. Это была фуражка служащего государственной железной дороги, темно-синяя с темно-красным околышем и колесом на кокарде. — Что? — Я-то ладно, но что будет с КХ? — Ну, что ни говори, а двенадцатая серия выпущена аж в двадцать седьмом году Сёва (1952 год по европейскому календарю). Мы с тобой тогда еще были кочегарами на Д-51. — И значит — на металлолом? — Наработался, хватит.
Оба прекрасно помнили тот день, когда новенький, с иголочки, КХ-12 подошел к станции Хоромаи.
Сэндзи обтирочными концами начищал колеса Д-51, а Отомацу, взобравшись на тендер, сгребал в кучу уголь. По обе стороны железнодорожного полотна плотной толпой стояли жители деревни, шахтеры. Когда сверкающий КХ-12 предстал взорам собравшихся, вынырнув из тьмы тоннеля, толпа издала громкий ликующий вопль, приветствуя его, словно вернувшегося с победой воина.
(Вот это да, Сэн-тян! Глянь-ка, тепловоз пожаловал. Вот так КХ-12!) — кричал с тендера Отомацу, размахивая лопатой. Крики «ура» не смолкали до тех пор, пока стоявший на краю платформы начальник станции не принял у машиниста жезл. — Да, раз уж и паренек, который подбрасывал уголь в паровозную топку, на пенсию собирается, наверно, жестоко заставлять работать КХ — в конце концов, чем он хуже людей? — К тому же, Ото-сан, ведь это едва ли не последний тепловоз во всей Японии, если постараться, его можно определить в музей или в парк железнодорожников, там он наверняка попадет в хорошие руки. — Может, попросишь, чтобы и меня заодно выставили в музее?
Оба наконец расхохотались. — А не пора ли нам и о Новом годе подумать?
После того как были погашены фонари на вокзальной платформе, зал ожидания озарился неясными отблесками снега. — Глянь-ка, кто-то забыл.
На одной из опоясывающих зал скамеек, растопырив руки, сидела целлулоидная кукла. — А, тут одна малышка играла. Я и не заметил, как она ушла.
Выскочив на подъездную площадку, прямоугольник которой был словно вырезан из окружающей тьмы, Отомацу огляделся. — Целлулоидный пупс. Сейчас такие редкость. Может, кто из пассажиров забыл? — Да нет, это девчушечка все здесь крутилась, я ее раньше никогда не видел. — Ну уж положим! Откуда взяться кому-то, кого ты не знаешь? — Видать, приехала погостить к родне на новогодние каникулы. Может статься, на машине. Совсем крошечная, вот такая, очень славная. У нее еще был красный ранец. — Ранец? — Она сказала, что весной пойдет в школу, поэтому отец купил ей ранец. Очень милая. Все вертелась вокруг меня, никак не отставала. «Глядите, — говорит, — господин начальник, какой у меня ранец». — Поняла, небось, что ты любишь детей. Своих детей у Отомацу не было.
Позади конторы находились жилые помещения: две комнатушки с маленькой кухонькой. На домашнем алтаре стояла фотография отца Отомацу в форме и фотография его жены в молодые годы.
Поставив на алтарь курительные палочки, Сэндзи некоторое время молча рассматривал фотографии. — Снимка дочки у тебя нет? — Да ведь ей и было-то всего два месяца, когда она умерла. — Я забыл, как ее звали? — Юкко. Она родилась десятого ноября, в тот день как раз выпал первый снег, ну мы и назвали ее Юкико — Снежное дитя. Помнишь, ты еще говорил — вот и невеста нашему Хидэо? — Помню. Хидэо учился тогда в средней школе. Когда я сказал: «вот тебе невеста», он надулся и отказался взять ее на руки.
Сидя друг против друга за низеньким столиком, они подливали друг другу холодное сакэ. Радио выключили, и звук текущей тоненькой струйкой воды назойливо отдавался в ушах. — Может, это дурно, но я ведь до сих пор считаю, сколько Юкко лет. Будь она жива, ей бы в этом году исполнилось семнадцать. — Она ведь была поздним ребенком? — Да, мне было сорок три, а жене тридцать восемь. Видать, судьба…
Отомацу редко жаловался.
Ночью Отомацу Сато проснулся, почувствовав, что у кассы кто-то стоит. Это было в тот миг, когда неизменно точные стенные часы пробили двенадцать. — Господин начальник, господин начальник! — донесся до него чей-то нежный голосок, ему показалось, что кто-то пытается заглянуть внутрь сквозь щели между пластинами из органического стекла. — Чудно, в такое время… Уж не захворал ли кто? — Стараясь не разбудить Сэндзи, который крепко спал, накрывшись с головой одеялом, Отомацу неслышными шагами подошел к окну и, приоткрыв штору, увидел девочку с красным шарфом на шее. Она стояла возле кассы, облокотившись на окошко.
Девочка была старше той малышки, которую он видел накануне вечером, но в узких глазах было что-то сходное. — А, ты за куклой?
Девочка утвердительно кивнула. Накинув поверх пижамы куртку на вате, Отомацу вышел в зал ожидания. Снег неизвестно когда перестал идти, и со стороны подъездной площадки тянулась дорожка лунного света. Небо глухо постанывало. — Ты, наверное, ее старшая сестра?
Он протянул ей куклу, и девочка приветливо улыбнулась: — Она все плачет: «Где моя кукла?..» — Молодец, что пришла! Только я что-то вас до сих пор не видел. Вы чьи? — спросил Отомацу, а про себя подумал: «Понятно, городские, вон какое личико беленькое да тонкое».