— Ты, Баклан, техникой занимайся! Кто тут электрик?
— Я, — ответил настраивавший, враз перестав смеяться.
— Вот так и чини! — прикрикнул на него третий. — До футбола полчаса осталось, а у тебя конь не валялся!
— Чиню… — пробубнил электрик и сердито засопел.
Видно, ему очень не понравилось, что отругали его в присутствии артиста.
— Почему ты тут Боцмана не видишь? — снова спросил меня третий.
И ответил:
— Он к Веронике пошёл. Приказ выполнять. Так что у вас его и ищи. Скажи, чтобы клетку закрыл и заодно скажи, чтобы ключи на вахту сдал. А то потеряет ещё, долбоёб старый…
— А вы нам чайку не дадите? — попросил я.
— К ночи ближе… — как-то неопределённо ответил третий. — Если кипяток дадут… Не видишь — сами в ведре кипятим!
— Вижу, — ответил я.
И ушёл.
Боцман и в самом деле пришёл к Веронике.
Один.
— Я… это… в соответствии с заявкой, — замычал он.
И опустил голову.
Я стоял в коридоре. Рядом с клеткой Вероники, в двух шагах от Боцмана, за широкой его спиной.
Вероника, конечно, сразу меня заметила. Подмигнула мне и поманила пальцем.
Я отрицательно помотал головой (нет, правда… какая-то она неухоженная, как будто специально вымазалась грязью и посыпала голову пухом из дырявой своей подушки… с Никой разве сравнить?.. да и вдохновения с ней никакого, уездный цирк-шапито с дырявым куполом, пускай уж к ней клоуны с охранниками ходят…).
— А чего один? — обиженно спросила Вероника, и расстегнула верхнюю пуговицу на розовом своём халате с рюшками, синей заплаткой на левом рукаве и маками, что красной нитью вышиты были на уровне талии. — Договорились же, что групповое будет…
— Не-е-е! — Боцман замотал головой и переступил с ноги на ногу. — Групповое — никак нельзя. Скоро же футбол, финал будет… Ребята никак придти не могут, меня вот попросили. Так сказать, делегатом от всех… Я же всё равно в футболе не очень…
— Да ну! — удивилась Вероника и быстрым движением расстегнула все остальные пуговицы. — Молодец! Настоящий моряк! Один за всех, стало быть, и все…
— Ты… это… — обиженно пробурчал Боцман. — Ты не издевайся. Чем могу, как говорится… Я тебе не пацан какой, так что предупреждаю — сильно не дёргайся. А то ведь не получится ничего…
— Ой, ой! — Вероника хихикнула и сбросила халат, оставшись в ночной сорочке.
«Ну, ладно» решил я. «У неё с Боцманом тягомотина ещё часа три будет тянуться, а мне камеру надо закрыть… А то старший охранник с обходом пойдёт».
— Эй, охранник! — позвал я.
Боцман вздохнул и повернулся ко мне.
С полминуты морщил лоб, соображая (я терпеливо ждал).
Потом лицо его просветлело от озарившей его догадки.
— Ну, правильно, — сказал он. — Второй раз на этой неделе… Склероз, мать его! Я что, опять дверь забыл закрыть?
— Опять, — подтвердил я.
Вероника устала ждать, махнула рукой, решительно сбросила сорочку (конечно, у неё не только лицо чёрным вымазано было!.. ну груди, как ни странно, ничего, очень даже ничего — полные, но тугие, не отвисшие… может, когда-то она и впрямь была красавицей?… на мгновение я даже позавидовал Боцману… фу, дошёл!.. я же артист!).
Потом упала на койку и истошно завопила:
— Оставьте меня! Мерзавцы! Ой, мама, не надо! Не надо!!
— На ключи, — шепнул Боцман и поспешно сунул мне в руку тяжёлую связку. — Свой сам найдёшь… Некогда мне.
— Я дверь закрою изнутри, — ответил я ему. — Будешь проходить мимо — заберёшь. Идёт?
— Да за что же это мне?!! — продолжала вопить Вероника.
— Идёт, — согласился Боцман.
И, заткнув уши ладонями, зарычал:
— Да не ори же ты! Имей совесть, дура немытая! Я же пожилой человек, я устал. Дай хоть раздеться, сосредоточиться… Да, кстати, чуть не забыл! Я журнал вахтенный принёс, тебе тут отметку надо сделать, расписаться… Директор приказал. По мере выполнения задания… Так я тут за троих расписался, и для тебя местечко в уголке осталось… Всё по правилам…
— Пошляк! — всхлипнула Вероника и пнула Боцмана пяткой.
Я вернулся в камеру.
Закрыл дверь.
Просунул в узкое пространство между прутьями руку и начал по очереди пробовать ключи, пытаясь вставить их в узкую скважину замка.
— Как там? — спросил Карлик.
— Никак, — ответил я. — У Вероники Боцман…
— Обломился ей праздник, — заметил Карлик.
Я кивнул. И поморщился — прутья с ребристой насечкой больно давили на руку.
— Ещё? — спросил Карлик.
— Больше ничего, — сказал я. — Ничего… И чая, полагаю, не будет. Ужин пока не приносили?
Карлик перевернул подушку, достал спрятанные часы (часы у него странные были — с треснувшим циферблатом и оборванным ремешком… он как-то сказал мне, что часы эти у него уже девять лет и прошли с ним все его клиники, приюты для бездомных и ночлежки… и всё ещё ходят!).
— Через час.
Он снова убрал часы под подушку. И вздохнул.
— А есть-то неохота…
Всё!
Седьмой по счёту ключ подошёл. Замок щёлкнул.
Я с силой надавил на дверь, потом долго тряс её. И успокоился, только лишь когда окончательно убедился в том, что замок сработал, и сработал на славу — язычок до конца вошёл в паз.
На душе стало легко и спокойно.
— Главное — что? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Карлик.
Я постоял немного — и силой бросил связку ключей на пол. И пинком зашвырнул под умывальник.
«Господи, как жизнь затянулась!».
Раздался грохот и крик.
Рыжий бил кулаком по картону и орал.
Карлик вскочил и начал лупить по треснувшему листу со своей стороны.
Рыжий затих. И захихикал.
— Ты сумасшедший! — заявил он. — Ты псих, Карлик! Урод! Мразь! Говно! Вы****ок! Недомерок!
— А ты!.. — начал было Карлик.
Потом замолчал и махнул рукой.
— Тебя с выступления снимут! — не унимался Рыжий. — Ты неблагонадёжен! Тебя потому в первый же день на сцену выпускают, что веры тебе нет никакой. Ты чужой! Ты не артист, ты лжец, притворщик, бездарь!
— Артист должен быть лжецом, — возразил Карлик. — Даже в этом театре.
— Ты бездарный лжец! — продолжал, снова срываясь на крик, Рыжий. — А я — гениальный! Я должен открывать сезон! Я! Кто тебя сюда пристроил? Как ты сюда пробрался? Как попал?! Кто пропустил?!! И все, все тебя любят! Почему? Ведь это моя, моя любовь! Ты крадёшь её, а она для меня! И нечего тут отмалчиваться, недомерок! Я слышал — тебе старший распорядитель лучшее время для репетиции выделил. Ты и его на свою сторону переманил? Гад! Гад! Сука! Развратник, тварь, прилипчивая сука!
Рыжий всхлипнул. Кажется, подавился слюной или судороги начались.
— Ты не рыжий, — усталым голосом произнёс Карлик. — Ты — серый. Покрась волосы!
И ещё раз ударил по картону.
Боцман вразвалку прошёл по коридору.
Остановился у нашей камеры.
Подёргал дверь.
— Хрен ли дёргать? — спросонья пробурчал я. — Дёргали уже…
Я встал, поёживаясь от ночного холода (он добирался и до наших клеток, проникая сквозь толстые стены, коридоры, переходы, перегородки и перекрытия), заглянул под раковину, достал ключи.
И просунул связку сквозь прутья Боцману.
Мне не хотелось спрашивать его, как там вышло с Вероникой. И так было понятно, что получилось скучно. Хотя он, верно, старался.
Боцман забрал ключи, плотнее прижал к груди журнал — и ушёл.
Весь следующий день, с утра до ночи, я сидел в камере и разучивал роль.
Теперь время пошло быстрее.
Мне показалось, что обед принесли сразу после завтрака. Но это, конечно, было не так. Часов у меня не было (отдал гардеробщику вместе с прежним моим, старым джинсовым костюмом… из прошлой жизни… так захотелось отметить новое моё рождение, что избавился от всех старых вещей, но поспешил, видно, поспешил от всего избавиться — часы сейчас бы пригодились).
Карлик ушёл рано. Сразу после завтрака. Странно… Именно сразу после завтрака — в десять часов утра. За три часа до назначенного времени. Впрочем, зачем думать мне о чужих делах и вмешиваться (пусть и мысленно) в чужую судьбу? Кто знает, что придумал этот Карлик.
В конце концов, он может три часа подбирать и проверять реквизит. Это вот у меня — всё просто. Пара блоков… Э, нет! Ничего пока рассказывать не буду!
Не время ещё. Моё выступление — последнее. А коллеги мои, шпионы, наушники, завистники, конкуренты проклятые — так и ушки свои, небось, навострили.
Рыжий (он с пяти утра репетировал… вернулся мокрый от пота, роба из серой стала чёрной и запах шёл от неё тяжёлый, кислый… у Рыжего точно с обменом веществ не всё в порядке!) на койке валяется. Как пришёл — так и лежит неподвижно. Может, и впрямь спит. Но, скорее всего, подслушивает.
Он изучил уже мою манеру — вслух рассуждать, спорить, что-то самум себе доказывать. Я часто вот так увлекаюсь, прыгать начинаю на койке, кричу сам на себя, потом не выдерживаю — бегать начинаю по камере.
Рыжий знает, хорошо знает, как безрассуден и уязвим я бываю в такие вот периоды. И как много могу выболтать…
Нет, не дождётся! Времени мало, его почти не осталось. Только одна репетиция… Сколько можно повторить? Один раз, два, три… Изменить, ещё раз прогнать выступление — до середины, до трёх четвертей, до конца.
А если скульптор устанет? Без старшего партнёра так трудно отработать номер! Нельзя же, в конце концов, сделать за него работу: закрепить крюки, перекинуть…
Тьфу ты! Опять забылся!
Но, кажется, вслух ничего не сказал. Хорошо, это очень хорошо…
Рыжий устал притворяться, весьма ненатурально (нарочито громко и протяжно, чуть ли не со стоном и всхлипами) захрапел, замычал, заворочался… Нет, дурной, бездарный актёр это Рыжий! Всё время переигрывает и вкус ему изменяет и такт художественный. Любитель дешёвых трюков, провинциальных страстей и картонных декораций!
Да, да, конечно… Можно ещё по решётке коленкой дать, якобы спросонья. Застонать (а как же!) и якобы проснуться.
Ты, Рыжий, сам картонку колотил, смял так, что она в двух местах порвалась. Так что ты мне теперь хорошо виден. И притворство твоё (а чего у тебя, спящего, веки дрожат? и чего это норовишь во сне глаза сощурить?) — на виду теперь, на виду.