Это был девятнадцатилетний Милий Балакирев, сын бедных родителей, земляк Улыбышева, которого тот случайно встретил и на время приютил у себя, а главное, воспитал музыкально. Должно быть, нелегко было приручить такую своевольную, независимую натуру. Но Улыбышеву, как видно, удалось.
— Вот, рекомендую, — сказал он Глинке, — отличный пианист и горячий ваш поклонник. Сочинил Фантазию на тему вашей оперы… Милий!
Юноша неуклюже поклонился, потом сел за фортепьяно и начал играть. То была фантазия на тему трио из «Сусанина» «Не томи, родимый».
Балакирев показал себя не только отличным пианистом, но и талантливым композитором. Его «фантазия» во всём отличалась от других подобных пьес. Кто только не сочинял фантазий на оперные темы! После Листа это повсеместно вошло в моду. Но Стасова поразило изящество обработки и умный способ сохранить тему. Среди оригинальных гармоний плавно и мягко выделялась певучая мелодия, в которой как бы запечатлелась любовь тридцатых годов: во второй половине века люди любили не менее сильно, но иначе — Стасов это различал. А у Глинки… От раннего романса «Не искушай» и до «Вальса-фантазии» да и позже, — в романсах оживала она, эта юная, вечная мелодика, с её выражением доброй грусти, благодарности, ненавязчивого прощания. В ней была и весенняя чистота, и звонкость, как в песне жаворонка. И Стасову вспомнилось пушкинское «Печаль моя светла…»
Потом Балакирев играл другие свои пьесы. Одна была примечательна. Стасов никогда не слыхал такой странной, почти дикой музыки — вольной, с каким-то явственным посвистом и топотом, с приближением и удалением песни, то бесшабашно-удалой, то заунывной.
— Чудесно! — восклицал Глинка. — Подлинность во всём. Везде сила!
Когда гости, обрадованные похвалами, удалились, Глинка сказал:
— Вот оно, наше будущее. Возможно, что этот юнец станет моим преемником.
Подождав немного, Стасов напомнил о записках. Первую, отредактированную им часть он принёс с собой. Глинка взглянул рассеянно:
— В другой раз, хорошо?
И опять заговорил о Балакиреве. Улыбышев-то молодец — какую нашёл жемчужину!
— Да, — сказал Стасов, — я слыхал об этом Милии. У него было нелёгкое детство.
— Ну, ему тоже палец в рот не клади, — с явным одобрением сказал Глинка. — И сам найдёт дорогу, и других поведёт за собой.
Так оно в точности и произошло[25]…
8. Размышления о новогоднем тосте
…Следовало бы для наступившего новогоднего праздника набросать застольное слово: Стасова на всех сборищах выбирали председателем пира. Шутка ли: канун Нового столетия.
В доме Стасова, как всегда, будет много гостей: Римский-Корсаков, Кюи и тот самый Балакирев, которого чуть ли не полвека назад благословил Глинка. Будут и «внуки», среди них — Глазунов.
Бородина и Мусоргского уже нет с ними. Но хозяин дома почтит их: невидимые, они будут присутствовать на празднике.
Но первое его слово будет о Глинке.
«Как от солнца лучи…» Да, именно так и следует начать тост. «Как от солнца лучи, идут от Глинки все пути русской музыки. Всё — и сказочное, и героическое, и задушевное, — всё от Глинки. И женские характеры, и русский Восток, великолепно открытый в „Руслане“».
Это будет как бы обзор всей русской музыки за прошедший век.
Правда, Стасов уже писал об этом. И нужен ли его собратьям такой обзор, особенно в дружеском кругу? Русские композиторы и сами знают, чем они обязаны Глинке.
Не высказать ли свои теперешние мысли о Глинке, о его последних годах? О том, как его дух не надломился в конце жизни, а продолжал бороться. Не рассказать ли о забытом черновике?
Но, если подумать, разве для современников и будущих поколений так важны намерения художника? Важно то, что он им оставил. А оставил он так много, что всякие мысли и предположения о том, чего он не успел, можно и не высказывать. Тем более в торжественной обстановке.
Так размышлял Стасов.
Что же касается воспоминаний, думал он далее, то они бывают двух родов: одни стоят того, чтобы сделать их всеобщим достоянием — они поучительны. Другие, как бы ни волновали душу, должны остаться в её глубине. Их хранишь, как старинный сувенир, драгоценный для тебя одного.
…Разве какой-нибудь писатель напишет об этом психологический этюд.
Но не такова была натура Стасова, чтобы вспоминать прошедшее для себя без выводов, полезных обществу. Уединения он не любил, одиночества никогда не знал. И то, что не было его прямой задачей, он отвергал.
Вот почему он был склонен даже упрекнуть свою совесть за то, что просидел битый час у рабочего стола, не работая, а только перебирая в памяти какие-то дополнения к биографии, которую он уже исчерпал. Сколько бы ни осталось времени, пускай совсем мало, — занятия живые и нужные ещё ждут.
Со вздохом он отобрал найденные материалы о Верстовском — ведь для этого он и заглянул в свой архив, потом спрятал черновик в шкаф, где хранились старые бумаги.
Был уже вечер. Но пока он продолжается, не прекращается и работа. Владимир Васильевич ещё некоторое время ходил по кабинету. Но скоро успокоился; верный своему обыкновению, он перевернул страницу календаря и стал проверять дневник завтрашних необходимых дел.
ИЗ РАЗНЫХ ДАЛЕЙ
Пролог
Очень высокий, худой человек в очках, не скрывающих ясную голубизну его глаз, стоял в саду, у террасы, глядя вдаль. Он, видимо, ждал кого-то. Солнце уже село, наступил долгий светлый вечер.
Из дома раздавались звуки рояля: жена играла фа-минорный ноктюрн Шопена. Как артистично! Она могла бы давать концерты и радовать не только близких… Не пришлось — в том была не её вина.
Среди кустов запел соловей, но это не мешало слушать музыку. Была какая-то гармоничность в одновременном звучании ноктюрна и соловьиной песни, словно у них был один источник.
Он чувствовал себя очень утомлённым. Напоминала о себе и тяжёлая болезнь. Но в те дни, когда она отступала, он особенно явственно ощущал природу, её запахи, краски, звуки.
Задумчивый Любенск, где он проводил летние месяцы, тихий ласковый вечер, пение соловья и звуки рояля — всё это настраивало на поэтический лад.
Скоро взойдёт луна, а соловей умолкнет. Серебристый свет над озером будет такой же, как в ту ночь, когда морская царевна покинула свой подводный терем, чтобы послушать песню гусляра.
Да, они покидают своё волшебное царство, неземные существа, сказочные духи. Завороженные людскими песнями, они приходят к людям. И тогда рождается новая песня или сказка. Но милые призраки недолго остаются среди людей: они исчезают, тают, и только их прощальные голоса слышатся в брызгах ручья, в журчании убывающего снега.
Надежда Николаевна перестала играть и вышла на террасу. Она знала, о чём думает композитор: недаром они более тридцати лет пробыли вместе. Гости, которых он ждал, приятны ему. Но на прошлой неделе после отъезда таких же приятных гостей ему сделалось худо.
Угадывая её мысли, композитор сказал:
— Будет только Ястребцев да ещё один молодой человек.
— А как ты себя чувствуешь?
— Отлично. Особенно после ноктюрна. — И он поцеловал у неё руку.
Ястребцева, любителя музыки, композитор называл «своим великим почитателем». Ещё молодой, любознательный, напористый, Василий Васильевич Ястребцев был очень музыкален, обладал феноменальной памятью и способностью к анализу. Он и сочинял немного, но было ясно, что он станет не композитором, а, скорее, музыкальным критиком.
Ястребцев приехал вместе со своим протеже, шестнадцатилетним родственником. Тот умолил привести его сюда. Ястребцев сказал хозяевам:
— Вот мой Алёша Дубровин, о котором я вам говорил. Утомлять не будет. Тем более, что я предупредил: не задерживаться и говорить мало.
— Там видно будет, — улыбаясь, сказал композитор.
Юный гость наблюдал.
Хозяин, высокий, бледный, с длинной седой бородой, сам направлял и поддерживал разговор. Один только раз запнулся: «Там, в моей опере… ну там… где пляска скоморохов…» Подумать только: он запамятовал название своей «Снегурочки»!
Ястребцев деликатно напомнил, и разговор продолжался.
К террасе вела длинная аллея. Когда стемнело, показалась луна и осветила озеро среди тростников. Хозяйка, стройная женщина с красивым строгим лицом, заговорила о том, как была создана опера «Садко».
— А вот и декорации! — сказал Ястребцев, указав на озеро и луну. И прибавил, обращаясь к Алёше Дубровину: — Хозяин этого дома — волшебник. Он умеет музыкой рисовать фантастические образы, совсем не похожие на живых людей.
Композитор чуть поморщился.
— «Фантастическая» музыка существует давно, — сказал он, — да и не стоит так резко противопоставлять фантастику реальности. В искусстве эти понятия часто сливаются.
— Например? — спросил Ястребцев.
— Могу сослаться на собственный опыт. Известно, что Царская Невеста — вполне реальное лицо. Это дочь московского боярина, жившего в шестнадцатом веке. Но её нежная, кроткая натура была чужда грубости и жестокости, среди которых она жила. Оттого я придал ей черты Снегурочки, сказочного существа. Снегурочка не жилица у нас на земле. А беззащитная Марфа как бы истаивает в своей прощальной арии.
— Это только подтверждает мою мысль, — сказал Ястребцев, — вы и в реальной жизни различаете две стихии. И если ваши земные создания так часто обретают «неземной» облик, то и духи, не говоря уж о Снегурочке или Волхове, даже Водяной царь и Леший у вас полны жизни.
— Это всё мои хорошие знакомые, — сказал композитор, — я принимаю их всерьёз.
— И однажды поплатился за это, — вставила хозяйка.
— Поплатился в буквальном смысле. За «Шехеразаду» мне решили уплатить только половину гонорара. Никто не сомневался в достоинствах самой музыки, но сказка из «Тысячи и одной ночи» — помилуйте, что за сюжет! Один из членов комиссии так и сказал: «Жаль, что время и усилия потрачены на такой пустяк!»