РЯБИНОВАЯ ВЕТКА
Весной Сергей Охлупин закончил камнерезное отделение художественного училища. Его направили в артель, находящуюся возле старинных мраморных разработок. Он знал, что там, при заводе мраморных изделий, существует камнерезный цех.
На маленькую станцию, окруженную со всех сторон кудрявым березовым лесом, дачный поезд пришел вечером. Мальчик показал дорогу в поселок.
Тихая сельская улица, заросшая мягкой травой, начиналась сразу за лесом. Две особенности поселка бросились в глаза: яркие цветы во всех палисадниках и обилие мрамора. Глыбы неотесанного серого и красноватого камня лежали возле домов, а в одном месте Сергей приметил скамеечку на толстых мраморных тумбах.
Темнело, надо было поторопиться с ночлегом.
Двое мужчин, разговаривая, сидели на бревнах. Когда Сергей подошел, они замолчали, настороженно вглядываясь в него.
Перед ними стоял невысокий паренек с бледноватым лицом, не тронутым загаром. Из-под серого новенького костюма виднелись голубая рубашка, пестрый галстук был повязан большим узлом, новенькие ботинки, пока он шел со станции, успели запылиться. «Городской человек», — уверенно определили сидевшие на бревне.
Сергей поставил на землю два черных чемодана, обитых по уголкам желтой кожей, и поздоровался.
— Здравствуйте, — сдержанно ответили они.
— Где тут можно переночевать?
— Вы по каким делам приехали? — спросил плечистый мужчина в гимнастерке. Из-под жиденьких светлых усов сверкнули не по возрасту белые зубы, наверное, вставные. — В поселковый совет или на завод?
— К мраморщикам.
— Значит, к нам. Я председатель артели. Документ есть?
Недовольно хмуря брови, такие же светлые и редкие, как усы, он небрежно взял толстыми пальцами путевку и долго рассматривал ее, пожевывая губами.
— Что же они там, вроде ничего не знают, — неодобрительно отозвался он о своих городских начальниках. — О работе послезавтра поговорим, с утра в район уеду. Где же ему остановиться? — спросил он худого мужчину в темном костюме и добавил: — Наш технорук…
Председатель с техноруком начали совещаться. Получалось так, что удобного места не найти: в одном доме не понравится, в другом тесно, а в третьем — всем было бы хорошо, но на беду вчера приехали погостить родственники…
— А к Шестопалихе? — вспомнил технорук.
— Верно, — согласился председатель и громко позвал: — Лёнька! — В окне показалась русая головка мальчика. — Пойди к Шестопалихе, — начал отец, но передумал. — Сходи сам, тебя она послушает, — попросил он технорука.
Тот поднялся, но без особой охоты, и ушел. Председатель сидел молча, словно забыв о Сергее, покусывая травинку.
Технорук скоро вернулся и повел Сергея: Шестопалиха согласилась принять квартиранта.
…Калитка во двор была распахнута, от нее к крыльцу вела белая мозаичная дорожка из осколков мраморных плит.
В полутемной горнице у раскрытого настежь окна сидела хозяйка и пила чай. Слышно было, как на столе тонко поет самовар.
— Привел жильца, Варвара Михайловна, — проговорил технорук и тотчас вышел.
— Послушай без сердца, Петр Васильевич, — начала женщина, вставая.
Но в ответ ей только прогремело в сенях ведро, которое задел, поспешно выходя, технорук.
Хозяйка включила свет, и Сергей увидел старую поседевшую женщину, с темным лицом, изрезанным множеством глубоких и мелких морщин.
Варвара Михайловна пригласила Охлупина раздеться.
Сергей оглянулся и, увидев вбитые в стену большие гвозди, повесил плащ и кепку. В чистенькой горнице справа от двери стояла никелированная кровать, застеленная пикейным одеялом, слева — побеленная русская печь, пол был застелен домотканными дорожками.
Сергей опять посмотрел на хозяйку. Лицо у нее было расстроенное и казалось усталым. И блюдечко она держала, устало согнув в локте худую руку. Видно, уходилась за день по хозяйству и теперь отдыхала.
Варвара Михайловна ни о чем не спросила Охлупина и только предложила чаю или молока. Сергей попросил молока и, напившись, вышел на улицу.
Темная улица казалась широкой, как площадь. Почти во всех окнах горел свет. Послышались женские голоса. Девушки в белых платьях прошли так близко, что чуть не задели Сергея.
«Да-а, встретили… Как я тут работать буду?» — подумал Сергей, вспоминая неулыбчивого и хмурого председателя артели, молчаливого технолога и расстроенное лицо хозяйки квартиры.
Сергей вернулся в дом. Варвара Михайловна провела его в боковушку, где успела разобрать постель. На письменном столе в вазочке стояли свежие цветы, на стене висели репродукции в застекленных рамках.
На столе за чернильным прибором Сергей увидел рябиновую ветку, сделанную из камня и закрытую от пыли прозрачным целлофаном: гроздь крупных ягод из сургучной яшмы и три темноватых чуть намеченных листочка из змеевика. Что-то не понравилось мастеру в начатой работе, и он не завершил ее. «В семью камнереза попал», — порадовался Сергей.
Он разделся и потушил свет.
Слышался скрип половиц под шагами хозяйки, несколько раз она тяжело вздохнула, и Сергей окончательно утвердился в предположении, что в доме какая-то неприятность.
Громко хлопнула входная дверь, и звонкий девичий голос встревоженно спросил:
— Мама, кто у нас?
— Тише, — шепнула мать. — Спит… Из города человек. К вам в артель.
— А!.. — разочарованно вздохнула девушка.
— Собрать ужин?
— Не надо, ничего не хочу, — ответила девушка и быстро прошла по дружно заскрипевшим половицам.
Из репродуктора зазвучала музыка.
— Выключи, — забеспокоилась мать, и музыка тотчас оборвалась.
Скрипнули пружины кровати: очевидно, разбирали постель.
Мать с укором сказала:
— Ну, чего ты, Нюра, такая? Смотреть тошно…
— Чего, чего, — строптиво начала девушка, и вдруг в голосе её прорвались слезы. — Завтра на плиты пойду… Вот чего!.. И слушать не хочет. Тебе, говорит, забава, а мне план. Вот как он рассуждает…
Послышались сдержанные рыдания.
Мать и дочь заговорили так тихо, что уже ничего нельзя было разобрать. Девушка, кем-то сильно обиженная, плакала, а мать старалась успокоить ее. «Солнце глиной не залепишь…» — сердито сказала Варвара Михайловна.
Скоро голоса смолкли, щелкнул выключатель.
Утром Сергей умывался во дворе. По ступенькам высокого крылечка дробно простучали каблуки.
— На речку без меня не ходи! — послышался девичий голос. — Сама полью огород. И корову подою…
Охлупин обернулся. У крыльца стояла девушка лет восемнадцати. Его поразили голубые глаза такой ясности, что трудно было представить их отуманенными слезами. Светлые волосы она уложила в небрежный пышный узел, и казалось, что это сделано сознательно: небрежность прически очень шла к широкому смугловатому лицу. Короткие рукава пестрой блузки открывали загорелые руки.
Девушка заметила любопытный взгляд Сергея, смущенно поклонилась и торопливо пошла к воротам.
«Красивая! — подумал Сергей. — А чего же ты ночью плакала?»
После завтрака он пошел в артель повидать технорука. Оказалось, что технорук уехал с председателем в районный центр.
Захватив этюдник, Сергей пошел на старинные каменоломни.
Хотелось спросить Варвару Михайловну о рябиновой ветке на письменном столе, но уж очень расстроенным было и утром лицо хозяйки.
Цветущим лугом Сергей спустился к узенькой светлой речке с желтыми берегами и густыми зарослями ольхи. Посвистывали стрижи. Хотя еще сверкала роса, но в воздухе уже накапливался зной.
Начался лес. Стояла сенокосная пора, и в стороне виднелись цветные платья женщин, доносился звон литовок. Остро пахло свежим сеном. В воздухе мелькали стрекозы. Словно брызги воды, из-под ног разлетались кузнечики.
Узкой лесной дорогой, видно, пользовались только в покосные дни: высокая трава была чуть примята колесами. По сторонам стояли могучие березы, какие можно встретить в старинных парках. Скоро колесная дорога кончилась, вытянувшись в плотно утоптанную тропку, по которой и следовало идти до самых каменоломен. Она привела на просеку с высоковольтной линией, зараставшую березовым подлеском и шиповником. Охлупин присел на пенек.
Раздвинув кусты, на просеку вышел старик в синей рубашке, в сапогах, с узловатой можжевеловой палкой в руках и небольшой торбочкой за спиной. Из-под густых бровей сияли добрые серые глаза.
— Счастливо отдыхать, — сказал старик.
— Спасибо, — отозвался Сергей и предложил папиросу.
— Нет, сынок, свои курю, — ответил старик, удобно присаживаясь на траву возле пенька. Он достал расшитый бисером кисет и стал набивать табаком маленькую трубку с желтым костяным мундштуком.
Словоохотливый старик оказался жителем поселка мраморщиков. Звали его Кузьмой Прохоровичем. Узнав, зачем приехал в поселок Охлупин, он обрадовался.
— Ага, помнят, что тут старинные мастера живут, — пробормотал он в бороду, которую в разговоре все отводил в сторону, словно хотел отмахнуться от нее.
— Родился на мраморе, — сказал о себе Кузьма Прохорович, — борода от старости зеленеть начала, все на мраморе живу. В хорошее ты место приехал, жалеть не будешь. Мраморские работники славятся. Слышали, наши памятник другу Горького французскому писателю Анри Барбюсу делали. В Париже на могиле стоит. И моя долька в том памятнике есть. Мы тогда все лето лучшие блоки для памятника искали — самый хороший уральский камень отобрали, без трещины, без изъяна.
Кузьма Прохорович начал рассказывать о своих детях. У него два сына, оба — мастера по мрамору, от отцовской профессии не отступились. Дома почти не живут, по городам катаются — то зовут их дворец облицовывать, то жилой дом, то вокзал. Широко в жизнь мрамор пошел. Не то, что раньше, когда знали только ступени для особняков да плиты на могилы. Жаль, что сейчас сыновей дома нет. Не успели из Москвы приехать, где высотный дом облицовывали, как в Молотов вызвали: речной вокзал мрамором украшать.
Без сыновей скучно стало дома, вот и пошел змеевик искать. Подарок хочется одному хорошему человеку сделать, хоть чем-нибудь повеселить его.