Впереди послышалась музыка и громкое на всю улицу пение.
— Что это? — спросила Нюра.
— Забыла? Женька замуж выходит. Ты же на свадьбу обещала придти.
— Не пойду я, Дуся, — грустно сказала Нюра. — Не идут песни в голову.
Они поровнялись с домом, где играли свадьбу. Все пять окон были раскрыты.
Слышался тяжелый топот танцующих, женский голос задорно выкрикивал:
Ты пляши, пляши, пляши,
Ты пляши, не дуйся,
Если жалко сапоги,
Так сходи разуйся…
Подруги замедлили шаги.
Дуся жалобно попросила:
— Пойдем, Нюра. Ведь обещала…
Нюра ответила не сразу.
— Иди одна, Дуся. А я, может, потом подойду.
У себя в комнате Сергей присел к столу и стал перебирать этюды. Взгляд его упал на рябиновую ветку. Стало досадно, что надо уезжать, и обидно, что от такого ограниченного человека, как Федор Васильевич, зачахнет тут старинное камнерезное дело. И так оно уже захирело, а тут его вовсе губят.
За стеной слышались легкие шаги Нюры и поскрипывание половиц. Она что-то напевала. Пахло углями — видно, Нюра гладила. «Как и когда родился в ней художник? — думал Сергей. — Где начало ее мастерства? Не от той ли веточки, принесенной осенью домой, веточки, которую ей захотелось повторить в камне? Как сложится судьба этой девушки из маленького поселка мраморщиков? Надо бы помочь ей… Нельзя уступать Федору Васильевичу. Но что можно сделать? Вот я и сам оказался выкинутым».
— Да ты покушай, — громко сказала Варвара Михайловна дочери.
— Потом, — весело отозвалась Нюра. — Я скоренько вернусь, — ласково пропела она.
Сергей увидел Нюру на улице. Она была в шелковом пестром платье, в босоножках на высоком каблуке, волосы лежали аккуратным узлом. Лицо было веселое: «На свадьбу, — догадался Сергей. — Не выдержала».
Он крикнул в окно:
— Нюра, подождите! — и заторопился на улицу.
Нюра ждала его.
— На свадьбу?
— Обещала подруге… В школе вместе учились.
— Вы можете вернуться поздно, Нюра. А я завтра рано уеду. Хотел попрощаться.
— Уедете? Куда?
— Обратно. Не принял меня Федор Васильевич, — виновато сказал Сергей.
— Разве он может не принять?
— Выходит, что может. Я вам, Нюра, оставил адрес. Напишите, как у вас пойдут дела. Может быть, я вам и помогу чем-нибудь.
Нюра слушала, осуждающе склонив голову, решительная, упрямая складочка прорезала ее лоб.
— Вас сюда прислали камнерезами руководить, — сказала она.
— Поеду в другое место. Не одна такая артель у нас.
— Вы говорили: бороться надо, а сами уезжаете. Послали вас — должны остаться, — упрямо настаивала она.
— Не получилось, Нюра, — и Сергей протянул ей руку. Она разочарованно посмотрела на него и молча ответила на пожатие.
Сергей вернулся в дом, а Нюра, постояв в задумчивости, тихо пошла по улице.
Поезд уходил на рассвете, и Сергей, попросив Варвару Михайловну разбудить его, стал укладывать чемодан.
— Не долго вы у нас пожили, — с сожалением сказала Варвара Михайловна. Весь вечер она с жильцом почти и не разговаривала и лицо у нее было недовольное. «Осуждает», — думал Сергей.
Он долго не ложился спать. Хотелось еще раз повидать перед отъездом Нюру. Но, должно быть, загуляла она на свадьбе.
«Кажется, Нюра права, — подумал Сергей. — Что же это я, звал ее бороться, а сам в кусты?»
Он прошелся по комнате, опять увидел рябиновую кисть на столе, подумал, подумал и решительно начал опять раскрывать чемоданы.
— Варвара Михайловна! — крикнул Сергей. — Не будите утром.
— Сами встанете? — спросила она.
Утром Сергея разбудило громкое мычание коров. Мимо прогоняли стадо.
Узенькая полоска зари играла на востоке.
На улице у калитки, накинув на голову платок, стояла Варвара Михайловна, провожала в стадо корову.
— А Нюра где? — нетерпеливо спросил Сергей.
— Пляшет… Ох, неугомонная, — вздохнула Варвара Михайловна. — Воскресенье — ей бы отдохнуть, а она, вишь, ночь напролет свадьбу празднует.
Послышался отдаленный гудок паровоза. Оба прислушались.
Варвара Михайловна помолчала, вздохнула и, поджав губы, деловито спросила:
— Поедете? Или раздумали — у нас остаетесь?
— Остаюсь, Варвара Михайловна, — твердо произнес Сергей. — Надо оставаться.
В ТАЕЖНОМ ГОРОДЕ
На домашнем совете в семье доктора переезд назначили на конец августа, чтобы на новом месте мальчики могли с первого сентября пойти в школу.
Лето стояло холодное, дождливое. Пожалуй, самое плохое за пятнадцать лет жизни на Севере. В конце июня вдруг ударили сильные утренние заморозки, и высокая картофельная ботва на огородах сникла, почернела, словно опаленная. За все лето и в лесу не удалось побывать: каждая кочка там брызгала водой.
Утром Марья Васильевна, собираясь на службу в банк, с радостью думала: «Последнее лето… Наконец-то! Столько времени собирались уехать».
Муж обещал вернуться из поездки по лесному участку через три недели. Не торопясь, Марья Васильевна готовилась к дальней дороге, думала о жизни на новом месте. Она разбирала книги, журналы, решала, какие взять с собой, какие подарить соседям.
Труднее с вещами. Их накопилось немало, надо отобрать самые необходимые и самые лучшие. Всякий раз, как Марья Васильевна пыталась решить, что именно взять, ее одолевали сомнения. Не следовало, конечно, брать громоздкий, потускневший и подтекавший самовар. Вон и труба в нем еле держится. Но как можно бросить старого друга. Трудно представить вечерний стол без него. Ведь столько передумано и переговорено под его неутомимые песни в длинные осенние вечера, в зимние вьюжные ночи.
Еще труднее с Барсиком. Он появился в доме пятнадцать лет назад, на второй день приезда, и все привязались к нему. В осеннюю и зимнюю пору, когда Марья Васильевна оставалась надолго одна с детьми, ей было спокойнее, если с улицы доносился лай собаки.
Ребята и слышать не хотят, чтобы оставить Барсика. А как его возьмешь? Барсик одряхлел. Редко-редко слышен теперь его голос. Он мало бегает, больше спит на подстилке в сенях. Но когда Марья Васильевна выходит в сени, Барсик обязательно встает и смотрит на нее преданными мутными глазами. Попрежнему для него самая большая радость — побыть в комнатах. Как решить его судьбу? Марья Васильевна ничего не могла придумать.
После длительного ненастья и полосы дождей в августе наступила ясная погода. Низкие серые тучи куда-то ушли, весь день сияло жаркое солнце. Стали видны далекая горбатая вершина Гумбы и острая, словно петушиный гребень, вершина Куралая, заросшая щетинистым лесом.
Марью Васильевну неудержимо потянуло в лес. После работы, сделав все по дому, отпустив мальчиков гулять, она пошла за реку.
На деревянном мосту через Вагран Марья Васильевна остановилась. Быстрая вода бурлила у свай. Желтая пена, похожая на хлопья ваты, пропитанной иодом, кружилась в кустах, застревала в затопленных кустах. Течение было стремительное. Казалось, что мост, вспарывая ледорезами воду, несется по реке. У Марьи Васильевны даже голова закружилась.
Послышался треск. По крутой красноватой дороге из лесу спускался мотоцикл. На мосту мотоциклист сбавил газ, и Марья Васильевна узнала в нем по светлым волосам, выбившимся из-под шапочки, геолога Ирочку Гунину. На багажнике сидел в желтой куртке и желтых сапогах ее муж, тоже геолог. Ирочка помахала Марье Васильевне рукой в кожаной перчатке, а Гунин, несколько смущенный своим положением пассажира, только улыбнулся.
Не успели они скрыться, как на мосту, со стороны города, появился Василий Михайлович Пророков, заведующий отделом народного образования, рослый мужчина, в теплой ватной куртке, высоких охотничьих сапогах, с ружьем за плечами, перепоясанный патронташем. Впереди него бежала лайка.
Василий Михайлович остановился и поздоровался.
— Не вернулся Афанасий Семенович? — спросил он.
— Жду. Пора бы ему.
— Говорят, Котва сильно разлилась. В Крутом мост снесло. Мои учителя на совещание не смогли проехать. Вот и воспользовался свободным временем, решил тайгой себя побаловать.
— Что же, ни пуха вам, ни пера.
— Спасибо… Твердо решили уезжать?
— Да, готовимся в дальний путь.
— Правильно. Послужили Северу. Позовите на отвальную чарку. Хорошими соседями были.
— Как можно, Василий Михайлович, обязательно. Но столько с этим переездом забот! Сегодня Барсик расстроил. Что с ним делать?
— Да мне оставьте. Прокормится лишняя собака у охотника.
— Правда, возьмете? Вот спасибо…
Они вместе перешли мост и попрощались. Марья Васильевна свернула на береговую щебенистую тропку.
Сначала тропка вилась вдоль высокого берега, потом подымалась в гору и исчезала в густой тайге. Марья Васильевна хорошо знала и любила эту дорожку к старому кирпичному заводу. С мужем они часто гуляли здесь.
Деревьям тут было тесновато — так много их росло. Стояли высокие и прямые, как свечи, лиственницы с нежной зеленью мягкой хвои. Несколько кедров держалось обособленной группой, сомкнув в большой шатер свои густые кроны. Между мачтовыми соснами густо росли елки, опустив до самой земли зеленые лапы. Ближе к берегу, среди белых камней и зеленоватых от моха острых каменных гребешков, раскинулись кусты черемухи и шиповника. На самой круче приютилась высокая рябинка.
Марья Васильевна подошла к каменному обрыву и села на пенек. Внизу шумела река, от заплотицы доносились звонкие ребячьи голоса. Сверкала на солнце мелкая галька. Краски: белая — обрывистого берега, зеленая — прибрежных трав, красная — леса и голубая — неба — создавали такое разнообразие оттенков, что можно было долго сидеть, бездумно отдыхая, и любоваться.
На противоположном берегу на покатой возвышенности виднелся город, нарядный, веселый. Ближе всех к реке протянулась улица деревянных одноэтажных домиков. За улицей вставали новые кварталы каменных двух- и трехэтажных домов с балконами, большой Дворец культуры, больница, школа. А еще дальше — недостроенные каменные коробки нового квартала. Над ними повертывалась стрела крана. На лесах виднелись люди. Левее блестел шпиль нового вокзала. Шахты расположились в стороне.