вателем в университете и в учебных заведениях Морского ведомства. Попов изобрел много всяких штук, но 7 мая 1895 года сделал то, за что его помнят до сих пор. В этот день Попов представил на одном собрании прибор для обнаружения приближающейся грозы – «грозоотметчик». Это был прообраз современного радио, и поэтому седьмое мая объявили впоследствии днем радио. В мае мы поднимем в честь него флаги!
Несколько лет спустя произошло событие, благодаря которому вы слушаете этот выпуск. Благодаря которому я сижу сейчас в холодной башне, натянув шапку на уши, и буду говорить с вами, пока не замерзну окончательно. В ноябре 1899 года случилось так, что русский броненосец наскочил на мель в Финском заливе, и Попова позвали на помощь. В январе Попову удалось наконец провести между двумя островами радиосвязь для спасателей – одну из первых в мире! Кто молодец? Попов молодец! Радиостанция заработала, и этот корабль, кажется, освободили, впрочем, для «Радио Попова» это уже не так важно. Важнее другое.
В начале февраля ледокол, который участвовал в спасении броненосца, получил по радиосвязи Попова сообщение о том, что на льдине терпят бедствие несколько рыбаков. И рыбаков спасли! Кто-то говорил, что их было двадцать пять, кто-то – что пятьдесят. Наверное, если продолжать спрашивать, можно было бы услышать, что их было сто или двести. Так всегда бывает, когда происходит что-то необычное. Цифры растут, истории раздуваются – примерно как вот эта. Но то, о чем я скажу дальше, – чистая правда, хоть об этом и не написано ни в учебниках по истории, ни в Википедии. Об этом расскажу только я и только в этой передаче.
Наблюдая за спасательной операцией, Попов выронил на лед свои карманные часы. Их все-таки удалось достать, и Попов отнес их к часовщику – точнее, часовщице по имени Ольга. И та-да-да-дам! Ольга починила часы, и они с Поповым подружились. Попов бывал у Ольги в гостях и однажды оставил ей на хранение радиоприемник, который сам сконструировал. И прибор больше ста лет хранился у Ольги в доме, пока не свалился мне на голову. Точнее, теперь это уже не Ольгин дом, теперь в нем живет кое-кто, кто по ночам… Так, ладно, тут прилетела одна ворона, которая, кажется, намекает, что я слишком уж разболтался.
Но зато ты узнал об изобретателе радио Александре Попове и его подруге Ольге, без которых не вышла бы в эфир эта передача. Без них я не смог бы говорить с вами в эту ночь, которая льется за окном на деревья, точно густой и вязкий черничный кисель. Я говорю, а ты слушаешь, но могло бы быть и наоборот – я слушаю, а ты говоришь. Иногда кажется, что тебя никто не слушает, но помни: в мире всегда есть кто-то, кто услышит. Кто-то, кто думает о тебе, когда ты закрываешь глаза и ложишься спать. И теперь «Радио Попова» желает всем спокойной ночи. Напоминаю, что следующий выпуск будет ровно через неделю. Так что до встречи. С вами было «Радио Попова»!
Снова в школе
Первый выпуск «Радио Попова» произвел во мне переворот. Вот уж не думал, что когда-нибудь у меня будет своя радиопередача. Я всегда старался быть как можно незаметнее, но вдруг обрел голос, и теперь мне казалось, что так и было всегда. Аманда сказала, что работа на радио подходит мне идеально. И еще она сказала, что дети, которые проводят много времени в одиночестве, привыкают рассказывать сами себе истории. Наверное, это правда. В одиночестве я нарассказывал себе так много, что все эти истории только и ждали, пока я открою рот, им не терпелось вырваться наружу. В голове моей гудело теперь столько планов, что я не мог уснуть. Идеи новых передач мельтешили вокруг, как маленькие жужжащие насекомые. Хватай любую и запускай через ухо прямо в мозг.
Когда на рассвете вернулась Аманда, я еще не спал. Я подкрался к перилам антресоли и сверху оглядел комнату. Аманда попала по дороге под дождь и промокла насквозь, но вид у нее был довольный. Она села на кровать рядом с Мельбой, сняла носки и выжала их в один из цветочных горшков. Потом она принялась напевать что-то себе под нос и гладить Мельбу – даже не попыталась прогнать ее с кровати. Постепенно мелодия превратилась в песенку, которую Аманда мурлыкала, когда думала, что ее никто не слышит.
Мир открыт, как яблоко,
разрезанное яблоко.
Так и этак, там и здесь —
ты увидишь всё как есть.
Если ветер завывает,
если снова день дождлив,
значит, в небе созревает
желтый солнечный налив.
Мне нравилось слушать, как она поет, но в этот раз я не дотерпел до конца. Выглянул из-за перил и громко прошептал:
– Ну, как прошло?
Аманда перестала петь и посмотрела наверх:
– А, ты еще не спишь? Судя по вздохам, прошло хорошо. Впрочем, нет. Я бы не сказала «хорошо».
– Как так?
– Не просто хорошо, а замечательно!
Пока шла передача, Аманда пробежалась под окнами и дверями забытых детей. Послушав пару секунд, она спешила к следующему объекту. Каким-то чудом ей удалось обойти за время выпуска все пять адресов. На каждом она расслышала еле уловимое бормотание радио – мое бормотание. То есть они все смогли найти приемники и настроить их на нужную частоту. Аманда заметила, что вздохи чуть изменились. Они по-прежнему звучали как вздохи Забытых, но сейчас добавилось что-то еще.
– Чуть-чуть ожидания и чуть-чуть волнения, – сказала Аманда. – И еще капля надежды, если только уши мне не соврали.
В воскресенье Аманда залезла на чердак и пропала там надолго. Я в это время читал в доме старые газеты, размышляя о суматохе в мире, которая, кажется, никогда не утихает. На чердаке временами что-то плюхалось на пол – по звуку будто мешки с песком. Наконец Аманда появилась оттуда с целой горой каких-то тряпок. Когда она опустила гору на стол, оказалось, что это одежда. Аманда начала раскладывать ее по кучкам: свитера в одну, штаны в другую, трусы и носки в третью.
– Зачем тебе это все? – поинтересовался я.
– Не мне, а тебе, – отозвалась Аманда. – Тебе нужна одежда.
– А с этой что не так? – Я дернул себя за рукав.
– Это пижама. – Аманда подняла из кучи старый свитер с обтрепанными рукавами. – Нельзя идти в школу в пижаме.
В школу! Я снова столкнулся лицом к лицу с ужасной действительностью. Сегодня последний день каникул, и завтра мне придется идти в школу. Начнется повседневная жизнь. А дальше? Куда я вернусь из школы? Где буду обедать? Доведется ли мне еще когда-нибудь пообедать не в школе? Глубокий вздох сотряс меня до самых пяток. Аманда прижала руки к ушам и сердито глянула на меня.
– Извини, я забыл, – пробормотал я и снова вздохнул.
Пока я живу у Аманды, я все время буду нервировать ей уши своими вздохами. Если ей это надоест, она меня точно выгонит. Надо как-то перестать вздыхать, но как? Можно ли просто взять и изменить себя, изменить все, что нагромоздилось внутри за годы? Можно ли вернуть то, что улетело в никуда, в космос, – звук своего имени в чьих-то устах? Нет, подумал я, вздыхать и вздыхать без конца – это какой-то тупик, надо из него выбираться. Меня вдруг охватило огромное желание сделать что-нибудь полезное.
– И совсем необязательно идти в школу! – воскликнул я. – Можно сказать, что я заболел. Или вообще умер! Или пропал без вести! Я могу хоть каждый день варить пюре, если мне не придется туда ходить.
– Яблоки в какой-то момент закончатся, – заметила Аманда.
– Тогда я могу заняться домом, – нашелся я. – Посмотри, здесь же все разваливается! Я мог бы…
– Альфред, – одернула меня Аманда, опуская свитер на стол. – Во-первых, не говори так о моем доме. Во-вторых, ты ребенок, а дети должны ходить в школу. Не забывай об этом, хоть ты и живешь у меня.
– Ну ладно. Но какая разница, пижама или…
– Или штаны на подтяжках. – Аманда, поджав губы, посмотрела на штаны, которые теперь держала в руке. – Хозяин этих штанов был, похоже, небольшого роста. Если подвернуть вот тут и подкоротить вот тут… А со свитером вообще ничего не надо делать, он так сел после стирки, что придется тебе в самый раз.
Подшив и подкоротив, Аманда позвала меня на примерку. Когда я оделся, она долго оглядывала меня и наконец заявила, что вид у меня своеобразный. Если «своеобразный» означает то же самое, что и «безумный», то Аманда попала в точку. Посмотрев в зеркало, я обнаружил там что-то среднее между продавцом подержанных книг и партизаном, только что вышедшим из лесу. «Мы из прошлого! – кричали эти одежки. – Мы – музейная редкость! Антиквариат! Нам место в театре!» На мне были коричневые костюмные брюки с пузырями на коленях и вытянутый узкий свитер. Майка под свитером была когда-то белой, но сейчас стала тошнотного цвета – не желтая и не коричневая, а что-то между. Комплектом шел старый походный рюкзак защитного цвета. Только куртка и ботинки остались мои собственные.
Утром понедельника я стоял на крыльце в своих чердачных обновках из прошлого века и разглядывал листок бумаги, на котором Аманда нарисовала мне дорогу в школу. Если не считать одной ночной вылазки, я всю неделю провел в Глуши и слабо представлял, в какой части города мы находимся. Так, уткнувшись носом в листок, я и дошел до школы. Смотреть в глаза прохожим я не решался, чтобы кто-нибудь случайно не узнал меня, несмотря на своеобразие моих одежек.
На школьном дворе все было как раньше: красное кирпичное здание, на низкой каменной ограде сидят школьники, двор быстрыми шагами пересекает завитая директорша. Две чахлые березки, пробившиеся сквозь асфальт, темно-коричневая деревянная скамейка, на ней я часто сидел в перемену, пытаясь угадать, как живут пробегающие мимо дети. Что они ели на завтрак? Сколько денег дают им на карманные расходы? Смотрят ли они телевизор по вечерам? Есть ли у них подписка на «Нетфликс», читают ли им вслух по вечерам, устраивают ли раз в месяц день под названием «Сегодня слово ребенка – закон»?