«Вот я поймала ее, мою радугу-удачу, — думала она, всматриваясь в нее. — И не отпущу больше».
— Стоит, сама не зная, кто она, — вернул ее к реальности мужской голос.
Ольга вздрогнула и, заметив незнакомого парня, который был к тому же старше ее, хорош собой, широк в плечах, отлично сложен, привычно съежилась, напряглась, ожидая, что будет дальше. Таким парням нравилась Вика, к Ольге они не имели никакого отношения, и она привыкла их не замечать. Но она еще не отошла от роли Джульетты, и сердце тревожно встрепенулось на слова Ромео.
Стоит одна, прижав ладонь к щеке.
О чем она задумалась украдкой?
О, быть бы на ее руке перчаткой,
Перчаткой на ее руке…
завершил парень вступительный монолог Ромео под балконом.
Сердце у Ольги трепетало, счастье первой любви при первых же словах заволакивало сознание, но по мере того как говорил парень, с улыбкой глядя на нее, она приходила в себя.
«Смотрел репетицию и издевается, — подумала она. — Издевается над тем, что я, лишь когда играю, могу любить и быть любима, а сейчас стою перед ним, жалкая и некрасивая».
И когда парень замолчал, Ольга чувствовала только раздражение и обиду: «Зачем он так?» А потом злость: «Пришел, посмотрел. Ничего в искусстве не понимает. А одна актриса может сыграть и шикарную женщину, и несчастную, никому не нужную. Все зависит лишь от дарования. А в жизни она может быть обычной, и тем, кто понимает, не смешно, когда они видят ее в роли любимой. Вот взять, к примеру, Купченко…» — думала Ольга.
А он лишь улыбался обаятельно, но улыбка исчезла постепенно, по мере того, как он разглядывал Ольгу.
«Ясно, издали не видно было, а теперь увидел, какая я на самом деле, и удивился», — поняла Ольга и неожиданно для себя, от злости, высказала вслух то, о чем думала и что она обычно сказать бы не посмела.
— Зачем приходить смотреть, как люди работают, если в голове и в сердце ничего нет. Мы здесь не развлекаемся, мы делаем искусство. А такие, как вы, с накачанными бицепсами и без единой извилины в мозгу, вы только все опошляете, смеясь над тем, чего не понимаете. — И завершила, глядя в лицо, ставшее непроницаемым, с не свойственной ей грубостью, на языке, более привычном для Вики: — Дебил безмозглый. — И быстро вышла, не зная, какой ей ждать реакции на свои слова.
Она долго гуляла по ВДНХ, старалась успокоиться после стычки с парнем, который так некстати вторгся в мир ее грез и испортил ей настроение. Потом, немного успокоившись и промочив ноги, она пошла к себе, в общежитие. С ней приветливо поздоровалась вахтерша-старушка, и Ольга приветливо ответила ей.
— А твоя опять привела этого красавчика, — сообщила ей вахтерша.
Ольга подошла к лифту, поднялась на свой этаж, настроение опять портилось. Когда она подошла к двери комнаты, войдя в свой блок, комната оказалась запертой изнутри, а на двери висел опознавательный знак, распространенный между обитателями общежития и обозначающий просьбу не беспокоить: торчала канцелярская кнопка. Ольга постучала в дверь соседок, но и их не оказалось дома. «Они еще вчера говорили, что пойдут в Киноцентр, значит, придут не скоро», — подумала Ольга и, проклиная весну, устроившую лужи, от которых промокали ее сапоги, решила еще погулять по ВДНХ.
Злости на Вику не было. У Вики была любовь с самим Аликом, а пойти к Алику они не могли — он был москвич, жил с родителями, бабушкой и сестрой, и закон канцелярской кнопки там был бессилен.
Ольга собиралась выйти из вестибюля, выслушала тети Машино: «Как хорошая девчонка, так бедолага» — и застыла на крыльце, едва не столкнувшись с парнем, которого обругала.
«Выследил», — подумала она и метнулась назад, в здание.
— Тетя Маша, ко мне никого не пускайте, — предупредила она вахтершу.
Вход в общежитие шел мимо застекленного окошка, где сидела вахтерша, и был перегорожен раздвижной решеткой. Во власти вахтерши было пропустить кого-то или нет.
— Хорошо, хорошо, Олюшка, а что случилось-то? — чуть ли не высунулась из окошечка тетя Маша.
— Потом, потом, — махнула рукой Ольга, видя, что парень заходит в здание. Когда она входила в лифт, она видела, что он беседует с вахтершей, а когда створки лифта захлопнулись, она успела заметить, что тетя Маша оказалась предательницей и пропустила его все-таки.
Ольга бегом добралась до своего блока, открыла дверь. Дверь в ее комнату по-прежнему украшала кнопка, соседок не было. Заперевшись изнутри, Ольга сидела в небольшом коридоре, около самодельной кухни, ожидая, что сейчас раздастся стук, и притихнув, как мышка, чтобы парень не заподозрил ее присутствия здесь. Но стука не раздалось, даже ничьих шагов не было слышно, зато в комнате, где жили Ольга и Вика и в которую Ольга сейчас не могла попасть, был слышен громкий ритмичный скрип. Ольге было почти восемнадцать, и она уже полгода училась во ВГИКе, жила в общежитии и поэтому не сомневалась, что скрипит кровать Вики. Подругу она не осуждала. Не для того ли припасала веревочную лестницу всем известная Джульетта, чтобы к ней по ночам мог залезать в комнату Ромео.
Прабабка в черном, чопорная ночь,
Приди и научи меня забаве,
В которой проигравший в барыше,
А ставка — непорочность двух созданий.
Скрой, как горит стыдом и страхом кровь,
Покамест вдруг она не осмелеет
И не поймет, как чисто все в любви…
Ольга играла этот эпизод и представляла себе чувства юной девушки, ждущей любимого, и вместе с Джульеттой успела осознать, что все в любви чисто. Но сейчас ей было очень не по себе. И от этого скрипа, и от того, что она его слышит, а выйти в коридор страшно — можно столкнуться с незнакомцем, который так явно был взбешен ее словами, что пришел выяснять с ней отношения. Иначе зачем он здесь? То, что он попал случайно на их занятия, сомнений не было: Ольга знала всех студентов с актерского факультета, даже старшекурсников, потому что часто, если занятия актерского мастерства на их курсе не совпадали со старшими, просила разрешения поприсутствовать на занятиях старших курсов. Если бы не страх, Ольга больше секунды не смогла бы выдержать, слыша эти звуки. Ее лицо заливала краска, ее кидало в жар, словно она и не замерзла на улице из-за мокрых сапог. Ей было стыдно. И она понимала, почему. Тем, что она невольно подслушивает, что между двумя чисто и возвышенно, она вносит в их чувства грязь и пошлость.
Она сидела на стульчике рядом с электроплиткой, на которую даже боялась поставить чайник, так как теперь не хотела, чтобы ее присутствие было замечено с двух сторон: и из коридора, и из комнаты. Она зажала уши, но хоть и приглушенно, но все равно все слышала, а когда раздались стоны, вскочила перепуганная. «Что там у них произошло?» — мелькали у нее в голове самые ужасные мысли. Вика — девушка интересная, в нее многие влюблены. Что, если Алик приревновал ее к кому-то и после занятий любовью, как другой герой Шекспира, решил убить? Когда раздался крик, она постучала, забыв о том, что скрывается от преследователя, который все еще мог выжидать в коридоре. Но страх за подругу был сильнее страха за себя. Не дождавшись ответа, постучала снова, на этот раз сильнее. За дверью стало тихо, но она продолжала стучать. Вика замолчала, может быть, ее уже нет в живых? Воображение рисовало залитую кровью комнату, изуродованную ревнивцем Вику. Наконец дверь распахнулась, на пороге появилась Вика, живая и невредимая, стягивающая на груди полы халата.
— Олька? Какого черта… — недовольно сказала она.
— Ты… с тобой все в порядке, — смущенно пробормотала Ольга. — Я испугалась за тебя, услышала стоны, крик.
Из комнаты послышался мужской смех, в котором без труда можно было опознать смех самого очаровательного парня ВГИКа Алика Вахрушина.
— Оль, ты и в самом деле такая дура или прикидываешься? — поинтересовалась Вика и, видя недоумение и смущение на лице подруги, тоже залилась смехом, захлопнув дверь. Дверь открылась через несколько минут, когда ничего не понимающая и готовая провалиться со стыда Ольга не знала, что делать дальше. На пороге появился Алик, еще более красивый, чем всегда, благодаря румянцу и радостному выражению на лице, сменившему его постоянную бледность и грусть, которую все, впрочем, признавали интересной.
— Прошу, — галантно пригласил он Ольгу в ее собственную комнату, сел в кресло, старенькое и настолько потертое, что дыру в обивке сиденья приходилось закрывать круглым ковриком, привезенным Викой из Днепропетровска. Коврик связала мама Вики из разноцветных полосок ткани, и Вика, к которой ходили гости, с их помощью создавала уют.
— Кто это из вас увлекается псевдодеревенским стилем? — мимоходом иронично спросил Алик, потыкав пальцем в сиденье.
— Был здесь, все забываем выбросить, — поморщилась Вика.
Ольга, которую всегда поражала заботливость родителей Вики — они слали ей бесконечные посылки и по почте, и с поездами, денежные переводы, — в очередной раз удивилась подруге.
— Вика, а что, твоя подруга действительно не знает, что мужчина во время занятий сексом может доставить женщине такое наслаждение, что она перестает осознавать себя и стонет? — затянувшись сигаретой, спросил Алик, разглядывая Ольгу.
Ольга закрыла лицо руками от смущения и села на свою кровать.
— Ты бы ей рассказала о моменте наивысшего сладострастия… — продолжал Алик.
— Оля, мы просто хорошо трахнулись, — перевела фразы Алика на студенческий жаргон Вика.
— А ты, Оля, видно, наконец-то заинтересовалась этой стороной жизни, если начала подслушивать под дверью? — Алик стряхнул пепел в жестяную крышку, подставленную ему Викой.
— Я не хотела, я случайно… — Ольге казалось, что она провалится сквозь пол. — Я просто боялась выйти в коридор. — И Ольга рассказала о странном незнакомце.
— Если бы это была я, можно было бы сказать, что он влюбился, правда, Алик? — спросила Вика. — А так, я не знаю даже…