Я, разинув рот, смотрела на огромное пространство передо мной. Пространство было таким широким, что я с трудом понимала, что именно я вижу перед собой.
Господин шагнул вперед и вытянул свободную руку.
— Кровавая Яма, — объявил он тоном, пронизанным гордостью и тщеславием.
Кровавая Яма... Мои глаза изо всех сил пытались поглотить множество мужчин, находившихся в сотнях разделенных маленьких песчаных ямах. И они сражались. Применяли оружие всех видов. Бойцы были всех форм и размеров, но большинство из них были просто огромными; мышцы на мышцах, когда они кружили вокруг друг друга, спаррингуя и проливая кровь. Все они были одеты одинаково: голые торсы, босые ноги и черные штаны.
По бокам ям выстроились охранники. Большинство держало в руках металлические штыри, на кончиках которых искрились дуги голубого огня. Если боец выходил за пределы поля или прекращал драться, его били током. Большинство лежало на земле с явной болью, словно раскаленный свинец обжигал их изнутри.
Внезапно образ мужчины со шрамом, который преследовал мои мысли с тех пор, как я проснулась, заполнил мой разум. Я видела его ясно, как день, стоящим передо мной, мальчик с большой татуировкой на груди, когда он был вынужден сражаться... вынужден сражаться, как я была вынуждена смотреть... вот так, как сейчас.
И он это делал. Он сражался со всеми, как было приказано, и тянулся ко мне, когда все его противники были повержены. И с тех пор это случалось каждый день, пока меня не увезли. А потом... потом…
Я не знала.
Как только мое зрение прояснилось, я прошептала:
— Я видела это раньше. Я уже была здесь раньше.
Господин застыл рядом со мной, затем спросил:
— Что?
Мое сердце бешено заколотилось от страха. Мне не следовало говорить это вслух. Утихомирив свои нервы, я повторила:
— Я сказала, что мне кажется, будто я была здесь раньше.
Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Темные глаза Господина сузились. Расправив плечи, я продолжила:
— Но я не помню, как, почему или когда. Должно быть, я ошибаюсь?
Несколько секунд Господин не двигался, и выражение его лица не менялось. В конце концов, он встал передо мной, закрыв собой обзор на дерущихся между собой мужчин. Его руки потянулись к моим щекам, и он улыбнулся:
— Ты выросла здесь, 152-ая. Ты провела здесь много дней, будучи ребенком и подростком. Ты была одной из самых талантливых монеби, — внезапно его лицо застыло, когда он дал волю своему гневу. — Если бы я узнал о тебе раньше, ты была бы со мной с юных лет. Но моя сестра узнала о тебе первой. А теперь ты дома…
Он отступил назад и снова взял меня под руку.
— В моей империи, — добавил он.
Мое внимание сосредоточилось на его лице. Я изучала его выражение и видела, как оно излучает счастье.
— Я — единственный мужчина на планете, у которого есть такое царство, — он взмахнул рукой. — Цезарь современной эпохи. Моя империя построена на силе и мастерстве. Гладиаторский Рим прямо здесь, в Грузии. Здесь арена, где мы вырываем богов из людей. Арена, где мое слово — закон. Где жизни спасаются или отнимаются простым движением моего запястья.
В долю секунды Господин отбросил свое буйное, безумное возбуждение и принял нейтральный вид самообладания. У меня болела голова от постоянной смены его настроений. Но больше всего я боялась его с каждой минутой. За то короткое время, что провела с ним, он показал много версий себя. Но ни одна из них мне не понравилась. Все они были ужасающими.
Господин похлопал меня по руке и повел вперед по тропинке, огибавшей край пропасти. С нашего наблюдательного пункта мы могли видеть каждое напряжение обнаженных мышц, каждую каплю пота, блестящую на покрытой шрамами коже, и мы могли слышать каждый стон усилия. Такие энергии порождали высокозарядную статику, которая витала в затхлом воздухе. Здесь пахло насилием и смертью. Мужчина рядом со мной, мужчина, который только что трахал меня, действительно был хозяином всего, что видел, и королем этих рабов.
Господин указывал на некоторые ямы, когда мы проходили мимо них.
— Новые бойцы. Они будут сражаться только в первом раунде, — объяснял он без каких-либо чувств, небрежно говоря о группе тренирующихся мужчин, как будто дни их жизни были сочтены.
Он указал на яму в дальнем конце помещения. Это был большой ринг, заполненный более крупными мужчинами.
— Эти новички были переведены из наших ГУЛАГов в Восточной Европе. Здесь мы определяем их возможности.
Когда мои глаза сфокусировались на тренирующихся бойцах, один из них поднял голову и откровенно уставился в мою сторону. Господин напрягся рядом со мной. Затем я вскрикнула, когда его противник взмахнул топором и вонзил лезвие прямо в грудь уставившегося на меня мужчины. Он упал на колени. Я остановилась, но никак не отреагировала. Мои нервы были под контролем, а поведение слишком собранным. Я инстинктивно поняла, что видела смерти раньше. Быстрые, жестокие, насильственные, лишенные каких-либо чувств.
Много смертей.
Господин продолжил экскурсию, будто мужчина только что не потерял свою жизнь. Оглянувшись, я посмотрела на его грудь. 129. Я мысленно повторила номер. Я беззвучно произнесла его номер. Я сделала это потому, что знала, больше никто не вспомнит этого мужчину, которого только что убили.
Еще один безымянный, погибший просто так.
Я нахмурилась от этого знания.
Далее Господин обращал мое внимание на другие группы, пока мы медленно обходили его владения: спарринги, групповые убийства, опытные бойцы, которых привезли из других ГУЛАГов, расположенных в разных частях мира. Я слушала внимательно, чтобы показать свою заинтересованность, и кивала во всех нужных местах, отвечая «да, Господин» или «нет, Господин», когда он этого ждал.
Затем мы остановились у уединенной ямы в дальнем конце тренировочного пространства. Заглянув в нее, я увидела самого большого мужчину, которого когда-либо видела, одетого только в черные штаны, угрожающе кружащего вокруг другого бойца.
— А здесь самая важная яма из всех, — объяснил Господин.
Я посмотрела ему в лицо и увидела, как на его губах появилась улыбка, маниакальная улыбка. Но он не смотрел на меня, вместо этого его внимание было сосредоточено на мужчине в яме. Я проследила за его взглядом. В этот момент мужчина повернулся, его большая грудь была обращена к нам. Его личный номер был выставлен на всеобщее обозрение: 901.
Словно почувствовав мой взгляд, 901-ый поднял глаза. Голубые глаза встретились с моими. Но это были не добрые голубые глаза. Они были холодными и лишенными жизни. В этом взгляде не было теплоты. Нет, из этой ямы на меня смотрели только глаза убийцы. Жестокий и, похоже, самый успешный убийца под командованием Господина.
Господин сжал мою руку и объявил:
— 901-ый — мой ценный чемпион. Непобедимый «Питбуль» ям Арзиани. Никто не может ранить его. Он непогрешимый, — Господин резко замолчал, его челюсть напряглась. — По крайней мере, так он мне говорит, — добавил он.
Я заметила в его голосе нотку яда. Господин склонил голову набок, глядя на своего чемпиона, и сказал почти про себя:
— Но у него есть слабость. Мне нужно лишь ее найти.
Затем взгляд Господина застыл. Когда я посмотрела вниз, в яму, пытаясь понять, что его так захватило, я снова встретила холодный, жесткий взгляд 901-ого. Он все еще смотрел на меня.
Мое сердце бешено колотилось под его пристальным взглядом. Я наклонила голову в сторону, придвигаясь ближе к Господину. Он не заставлял меня чувствовать себя в большей безопасности, но грубость и суровое внимание 901-го казались мне сейчас большей угрозой.
Затем Господин перевел свой взгляд на меня. Его глаза следили за мной, а губы скривились в гневе. Прежде чем я успела понять, что вызвало его ярость, он приказал:
— 901-ый, подойди.
Громкая команда Господина заставила меня вздрогнуть, и я чуть не застонала вслух, когда его хватка на моей руке стала сжимать меня до боли. Я опустила глаза, но услышала тяжелый стук шагов по песку, приближающихся к нашему наблюдательному пункту.
Свежий запах окутал меня, и я увидела, как две большие босые ступни остановились в поле моего зрения. В конце концов, Господин ослабил хватку и поднял мою голову, проведя пальцем под подбородком. Я повиновалась этому молчаливому приказу и подняла голову. Но Господин не смотрел на меня. Его внимание было приковано к мужчине, стоявшему всего в футе от нас.
— 901-ый, это моя новая Верховная Мона, 152-ая, — объявил Господин.
Мое внимание было приковано к Господину, но затем большой и указательный пальцы Господина схватили меня за подбородок и заставили повернуть голову. Повернуться и встретиться взглядом с голубыми глазами чемпиона ям.
Если раньше я и считала 901-ого огромным, то это было ничто по сравнению с тем, как он выглядел сейчас, стоя передо мной. Его грудь была вдвое шире моей, и он возвышался надо мной. Моя голова была на одной линии с его грудью. Каждый дюйм его тела был изорван мускулами, широкие вены вздулись на руках и шее. Я невольно обратила внимание на его лицо, главным образом на то, каким красивым он мог бы быть, если бы его взгляд не был таким жестоким. Господин был прекрасен: его темные черты лица были поразительными и точеными. Но 901-ый был воплощением чего-то грубого и первобытного; каждый дюйм кожи был испещрен шрамами от жестоких татуировок: капли крови, отрубленные головы и что-то похожее на изображения разорванной плоти.
Мой пульс участился, пока 901-ый выдерживал взгляд Господина. Я чувствовала, как румянец заливает мои щеки и отчетливо проступает на коже. Когда хватка Господина усилилась на моем лице, я поморщилась от боли.
— Лепесток, познакомься с 901-ым, с Питбулем моей арены.
Господин наклонился ближе к 901-ому, не отпуская меня, а затем добавил с явным презрением:
— Моим самым талантливым питомцем.
Мои глаза сами по себе изучали лицо 901-го, ожидая реакции. Ничего не последовало, если не считать легчайших морщинок в уголках его суровых глаз. И тут я поняла. Я осознала, что то, что его назвали любимчиком Господина, задело его за живое.