Абрахамсен вздохнул.
— Извините… — проговорил он.
— Вы отвели мать домой…
— После того как позвонил вам.
— Она не говорила и не делала ничего странного?
Было похоже, что Абрахамсена удивила сама постановка вопроса.
— Она была в шоке, разумеется, и постоянно звала дочь.
— Но ничего необычного вы не заметили?
Абрахамсен пожал плечами.
— Тогда, пожалуй, на сегодня мы закончим. — Гюру закрыла блокнот, как бы подразумевая, что у Рино вопросов нет.
— Единственное, что показалось странным, так это то, что она принялась спокойно поливать цветы всего через полчаса после того, как рыдала от отчаянья у меня на руках.
— Первая поисковая команда ничего не нашла. — Гюру только что поговорила с водолазами. Они с Рино вернулись в участок и пытались собрать воедино впечатления и факты. Одна группа обходила побережье, с минуты на минуту должны были поступить результаты предварительного опроса соседей.
Сообщения о розыске были направлены во все аэропорты, на все корабли, пристани и паромы, все уходящие на юг от Будё поезда перед отправлением осматривали.
— Если Ида пропала примерно в два часа дня, у него фора в три с половиной часа.
— Тридцать миль машиной, если хорошенько выжимать газ. — Гюру Хаммер хорошо считала в уме, но мыслили они одинаково — конечно, преступник увез девочку на автомобиле.
— Божий дар… — Рино покачал головой.
— Да, мне это тоже не нравится, но нельзя поддаваться эмоциям.
Рино напрягся. Ему показалось, или в ее голосе прозвучала надменность?
— Я подумал о том, что станет с Ребеккой Халворсен, если дочь не вернется во вторник.
Гюру пожала плечами:
— Проповедники Судного дня обычно просто переносят дату конца света, когда их пророчество не сбывается.
— Но как ей удалось заменить полнейшее отчаянье на улыбку всего за четверть часа?!
— У каждого своя стратегия выживания.
Рино понимал, что стоящая перед ними задача абсолютно безнадежна, если только в самое ближайшее время не появится какая-нибудь зацепка. Просто найти Иду Халворсен — вовсе не то же самое, что найти ее живой.
— Мы не можем ждать, пока отец вернется домой. Нам нужно поговорить с ним прямо сейчас, — сказал он.
— Будет лучше, если я ему позвоню.
Рино вопросительно посмотрел на нее, а потом резким движением вытащил из кипы лежащих перед ним документов открытку.
— Мне кажется, ты немного предвзят.
Ему оставалось только признать ее правоту. Рино казалось, что божий дар, которым наделил себя отец девочки, — не более чем мания величия в упаковке духовности. И уж от кого он предпочел бы держаться подальше, так это от спасителей-любителей с раздутым эго.
— Красивая картинка, — сказал он, поднося открытку поближе к глазам. На ней была изображена морская гладь, купающаяся в закатном свете. Фигура, снятая против солнца, стояла на мелководье. Спасибо — Адам, — было написано чернилами на обороте. На секунду ему показалось, что в ее взгляде мелькнуло раздражение.
— Не помню никакого Адама, — сказала она, выхватывая открытку у него из рук. — Но во время учебы у меня случались провалы в памяти.
Рино не мог себе представить Гюру Хаммер беззаботной студенткой, любившей потусоваться. Скорее она была главной всезнайкой класса, ведь именно эту роль она так старательно играла сейчас.
— Начнем с отца?
Гюру закусила губу. Ей совсем не хотелось с ним разговаривать.
— Могу я тебя кое о чем спросить? — Рино встретился с ней взглядом. — Это касается другого дела, над которым я сейчас работаю. Про мальчика, у которого ожог на полголовы.
— Да, я слышала.
— Он напился с друзьями. Они лежали в палатке, то есть его друзья ночевали в палатке, а он спал возле нее. Все вроде шло хорошо. Но когда он проснулся на следующее утро, оказалось, что кто-то спалил ему половину волос. У него ожог кожи головы второй степени. Мать и отчим отпустили его в поход с палатками, об алкоголе речь не шла. Ему четырнадцать. — на год младше Иоакима, который довольно часто оставался на ночевку у Рене, и Рино даже в голову не приходило, что они не просто смотрели кино, попивая кока-колу. — Они ночевали в поле примерно в километре от дома. Отчим утром пошел их проведать. У него две судимости за нанесение побоев, да и с парнем явно натянутые отношения. Я говорил с ним трижды, но он не признается.
— А мальчик что говорит? — Гюру наклонила голову, из-за чего стала похожа на маленькую девочку, лишенную ореола всезнайства. Он ждал какого-то знака, намека на то, что под маской равнодушия она скрывает заинтересованность, но пока ничего такого не наблюдалось.
— Он помнит только, как бродил в одиночестве вокруг палатки.
— А остальные?
— Похмелье. Едва могут вспомнить, как забрались в спальники.
— Хм… и что ты думаешь?
— У отчима на лбу написано, что он виноват.
— И зачем ты тогда со мной советуешься?
Рино не мог уловить, что именно было в ее взгляде — высокомерие или ирония.
— Жестокое обращение с ребенком, — сказал он, пожимая плечами.
— Если бы у меня были какие-то подозрения, я попыталась бы с ними поговорить.
«То есть все-таки высокомерие, не так ли?»
— У меня просто предчувствие, — сказал он, хлопнув в ладоши.
— Понимаю. Но на твоем месте я бы не была так уж уверена.
— Почему?
— Его судимости… Кого он избивал?
— Бывших жен. Обе они сказали, что отчим он просто отвратительный.
— Он знал, что в палатке спят два мальчика.
— И что?
— Мужчины, избивающие своих жен, трусы. Если бы пьянка пасынка так его взбесила, он бы дождался, пока тот вернется домой. Я так думаю.
Рино задал этот вопрос только для того, чтобы попытаться сблизиться с напарницей. Он был абсолютно уверен в своем мнении.
— Я подумаю об этом, — сказал он и махнул рукой, через секунду осознав, что заимствовал этот жест у Иоакима. Рино подумал, что взрослому полицейскому он совсем не к лицу.
В это мгновение в дверь постучали. Хенри Леннинг, один из старейших сотрудников в участке, отдавший службе более тридцати пяти лет жизни, показался в дверях. По покрасневшему лицу коллеги Рино сразу же понял: что-то произошло.
— Я вот о чем подумал, — сказал Хенри, переводя дух. Он страдал от гипертонии и плохо переносил стресс, так что в оперативной работе больше не участвовал. За глаза коллеги называли его Сельма II. — Ты, наверное, тогда еще не служил в участке, Рино, но однажды у нас уже случалось что-то подобное. — Хенри вытер пот со лба. — Одного мы тогда поймали.
— Одного?
— А второго — нет.
Глава 11
На этот раз ее несли в большом чемодане. Его стенки были твердыми, и ей пришлось съежиться еще сильнее, чем в рюкзаке. И запах был другим — неприятный, неопределенный. Казалось, воздух вокруг такой же тошнотворный, как дым от костра. Чемодан постоянно трясло, и она представила себе, что ее тащат по узким коридорам. Повсюду звучали голоса, но она не могла уловить, что именно говорили люди. Может быть, кто-то искал маленькую девочку? Она попыталась выдавить из себя крик, но от этого ей стало еще труднее дышать. В этот момент мужчина что-то сказал, но в кромешной мгле чемодана его слова прозвучали нечетко и неясно, словно он говорил на иностранном языке. Она непроизвольно застонала, когда чемодан подпрыгнул на кочке. Голосов стало больше, послышался звук автомобильного двигателя, она поняла, что сейчас ее вывезут на берег.
Если он заберет ее с корабля, мамочка никогда не сможет ее найти. И она принялась кричать изо всех оставшихся сил. Несмотря на кляп во рту, она все-таки выдавила из себя душераздирающий вопль. Невозможно было представить, что находящиеся вокруг люди этого не услышали. От ее крика чемодан задрожал, да, он действительно затрясся. И она все поняла. Он вывез ее на причал. Тряска прекратилась, снова послышались голоса. Сейчас или никогда. И она снова закричала, ворочаясь и пинаясь изо всех сил. Она надеялась, что сейчас кто-то попросит мужчину открыть чемодан, но вместо этого голоса затихли. Она попыталась закричать в последний раз, но едва смогла вдохнуть. Нос заложило, ей показалось, что кто-то встал ей на грудь. Чемодан подняли, она немного покачалась в разные стороны, а потом ее опустили на землю. Хлынул поток света и, наконец, воздух — много воздуха. Мужчина вытащил кляп из ее рта, и она судорожно задышала, всхлипывая, а потом снова погрузилась во тьму.
Девочка поняла, что лежит в машине, сзади — там, куда папа обычно клал свои чемоданы. Однажды она попросилась поиграть в этой маленькой комнатке, но папа твердо ей отказал. Она даже представить себе не могла, где находится. Единственное, что она твердо понимала, — ее увозили все дальше и дальше от матери. Сама того не желая, она представила себе, как корабль постепенно удаляется, становясь лишь маленькой точкой на горизонте. Девочка зарыдала молча, без слез. Она плакала так очень редко, хотя иногда такое случалось. Она называла это «внутренним рыданием». Она плакала от тоски по матери, но при этом думала об отце. Может быть, именно из-за этих бесслезных рыданий.
Ей показалось, что она пролежала в этом замкнутом пространстве целую вечность, но вот мотор наконец затих.
Он взял ее на руки так, как обычно носила мама, если девочка спала или слишком устала, чтобы идти своими ногами. Она зажмурилась, но не удержалась и приоткрыла один глаз. Деревья. Поросшие травой скалы. И старый дом.
Первым, что она всегда замечала, попадая в незнакомое помещение, был запах. Дома его не было, но в остальных местах всегда чем-то пахло. Вот и здесь она почувствовала какой-то незнакомый ей ранее запах.
Он посадил ее на скамью в коридоре, а потом ослабил ремни у нее на ногах. На одной из стен висело изображение Спасителя на кресте.
— Теперь можешь двигаться.
Она попыталась сделать, как он сказал, но, казалось, невидимая веревка все еще связывала ей ноги.