князь Юрьи, слышев то, собра вотчину свою и стрете его з детми своими и з боляры, и с лучшими людьми своими, а чернь всю собрав из градов своих и волостей, и из сел, и из деревень, и быть их многое множество»[127]. Впрочем, по словам летописцев, митрополита вид собравшихся не впечатлил, и он «поглумился» над их сермяжными одеждами. Возможно, напрасно. Позднее именно эти сермяжные ополченцы будут участвовать в походах своих князей и громить московские рати. На требование митрополита заключить мир Юрий Дмитриевич ответил отказом, заявив, что согласен только на перемирие. Тогда, по утверждению промосковских летописцев, осерчавший Фотий «не благослови его и града его, и скоро изыде от него, и в той же час бысть мор на люди и на град его. Князь же Юрьи слышав и видев то, и всед на конь, и гна по нем, и постиже его за озером в селе в Пасынкове и начат ему бити челом и молитися о своем согрешении, и едва умоли его. И возратися и благослови самого и град его, и паки вниде во град, и от того часа преста гнев божий. Митрополит же поучи князя о любви ие токмо со братиею, но и со всеми православными. Князь же Юрьи многу честь возда и ему и отпусти его, сам же проводи его со всем народом, рек ему. “пошлю о миру к великому князю бояръ своих”. И по отшествии митрополиче посла боярина своего Бориса Галичскаго да Данила Чешка и доконча мир на том, что князю Юрью не искати княжениа великого собою, но царемъ, которого царь пожалует, то будет князь великий Владимерьскыи, Новугороду Великому и всеа Русии, и крест на том целоваше»[128].
Существует и иное описание поездки Фотия, в котором он проявляет больше дружелюбия к князю и народу: «Того же лета преосвещенный Фотий, митрополит Московский, ходил в Галич ко князю Георгию Димитриевичю и благословил землю Галическую. Князь же Георгий Дмитриевич зело возрадовался о пришествии преосвягценнаго Фотия митрополита, понеже прежде его никакое святитель в Галиче не бывал. Сей же великий святитель пришествием своим возвесели благо вернаго князя Георгия Димитриееича и всю страну его, понеже благословение дароеа ему и всей земли Галичестей»[129]. Вопрос в том, насколько искренен был митрополит в этих благословениях. Но в любом случае своих целей он добился.
Результатом поездки Фотия, как уже отмечено выше, стало согласие Юрия Дмитриевича признать племянника государем. Игнорировать призывы митрополита о мире галичский князь не мог. К тому же сила в те годы была не на его стороне, за спиной Василия II стоял дед – грозный Витовт, «могучий тур литовских лесов». Несмотря на преклонные лета, этот властитель зорко следил за происходившими в Московском княжестве событиями и, естественно, поддерживал права единственного внука.
Для заключения соглашения в Москву отправились боярин Борис Галичский и Данила Чешко, доверенные люди Юрия Звенигородского, которые «доконча мир на том, что князю Юрью не искать княжениа великаго собою, но царем; которого царь пожалует, теи будет князь великии Владимирскыи и Ноеугороду Великому и всей Руси и крест на том целоваша»[130].
Примирение Москвы и Галича, вынужденное и недоброе, тем не менее позволило избежать междоусобного кровопролития. Хотя и временно. Во многом стабилизация обстановки – заслуга Юрия Дмитриевича, не обращавшего внимания на провокации со стороны Василия Васильевича и Софьи Витовтовны. Особенно обидным для него стал договор 11 марта 1428 года, когда родственники (московского племянника и его мать поддержали и братья галичского князя Андрей и Константин) вынудили Юрия признать себя «братом молодшим» Василия II[131]. Н.С. Борисов предположил, что галичского князя таким образом стремились «выманить из его лесного убежища. Очевидно, Софья Витовтовна хотела покончить с Юрием прежде, чем сойдет в могилу ее престарелый отец…»^*[132]. С этим предположением стоит согласиться. Не случайно вдовая княгиня зачастила тогда к отцу, готовому помочь дочери и внуку самым решительным образом устранить галичскую угрозу. Понимая это, Юрий Дмитриевич был предельно осторожен и сдержан. Именно так объяснял его поведение еще С. М. Соловьев[133]. Но своим принципиальным отношением к завещанию отца звенигородский князь не поступился. В текст договора 11 марта 1428 года включена запись об этом: «А жити нам в своей отчине в Москве и в вуделех по душовной грамоте… великого князя Дмитрия Ивановича…»[134]. Признавая действительность распределения московских земель по этому завещанию, стороны официально признавали и действенность оставленных Дмитрием Донским распоряжений.
Худой мир лучше доброй ссоры. Но совсем уж спокойными и безмятежными эти годы назвать нельзя. Так зимой 1428–1429 годов татары «царевича» Мухаммеда-Ходжи (Махмута-Хози) и эмира Али-бабы (Либея[135]) прошли лесами со стороны Волжской Булгарии и «без вести» свершили набег на северные владения Юрия Дмитриевича. По интересному заключению Н. С. Борисова, «в этом набеге ярко проявилась коварная особенность Галицкой земли; развитая речная сеть края обеспечивала местному населению удобные выходы к Волге; однако эти же реки и речушки служили зимой удобными дорогами для приходивших из района Казани с целью грабежа татарских отрядов»[136]. Но, несмотря на внезапность нападения, с ходу овладеть сильной Галичской крепостью врагам не удалось. Они двинулись дальше и на Крещение (6 января 1429 года) «изгоном» взяли Кострому, разорили волости Плёсо и Лух, после чего, отягощенные полоном и добычей, «отъидоша на низъ Волгою». Вдогонку за татарами Василий II направил рать под командованием своих дядьев Андрея и Константина Дмитриевичей, а также боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского. Московские командиры рассчитывали перехватить противника под Нижним Новгородом, миновать который отряды Мухаммеда-Ходжи и Али-бабы не могли. Но, подойдя к городу, они узнали, что татары уже покинули эти места. Князья и Иван Всеволожский отказались от дальнейшего преследования и вернулись назад. Однако двое русских воевод – князь Федор Давыдович Стародубский (Пестрый) и Федор Константинович Добрынский – продолжили погоню за татарами. Им удалось настичь и разгромить арьергардные отряды противника, сопровождавшие пленных. Хотя главные силы врага смогли уйти, то, что воеводы освободили весь «полон», стало большой удачей[137].
Ответ на вторжение 1428/1429 года последовал, но не сразу. В Москве пережидали распространившуюся в Орде эпидемию чумы. Как только она прекратилась, в Поволжье отправилось московское карательное войско князя Федора Давыдовича Пестрого. Подробных сведений о походе в летописях нет, сообщается только, что воеводы «землю их пленив[138]. Однако А. Г. Бахтин предполагает, что именно с этим вторжением связаны уничтожение Булгара и «запустение» на 40 лет Казани[139].
Ситуацию и на Руси, и в Литве изменила смерть Витовта. 80-летний государь умер 27 октября 1430 года. Его кончину спровоцировали действия поляков, препятствовавших доставке в Вильно королевской короны. Стремление Витовта возвысить свой статус поддержал император Сигизмунд I, приславший ему проект коронационного акта. Интересно, что на несостоявшуюся коронацию прибыли польский король Владислав (Ягайло), митрополит Фотий, московский князь Василий Васильевич и тверской князь Борис Александрович, магистр Немецкого Ордена, послы византийского императора и хана Орды[140]. Но хотя король Владислав-Ягайло был не против коронации Витовта, эти замыслы не поддержал польский коронный совет. Более того, ляхи сделали все, чтобы помешать великому князю литовскому стать королем. Коронация была назначена на 1 5 августа 1430 года. Император Сигизмунд Люксембург считал, что подданные Владислава-Ягайло не посмеют помешать его посланцам, везущим грамоты и королевские короны (для Витовта и его супруги) – часть пути делегации предстояло проехать по территории Польши. Но ляхи осмелились. Везущие грамоты императорские уполномоченные Сигизмунд Ротт и Иоанн Креститель Цигала были перехвачены у Тучьей горы и избиты людьми Яна Чарнковского. Документы у них изъяли. Другие члены делегации, которые везли короны, пересечь польскую границу не решились. Тем временем побитые Ротт и Цигала добрались до Витовта и сообщили ему о произошедшем. Князь перенес торжество на 8 сентября, затем на 29-е. Но венцы доставить не удалось и к новым датам. Тогда было решено изготовить короны в Вильно (Вильнюсе)[141]. Но они не понадобились: 16 октября вместе с Владиславом-Ягайлой Витовт выехал из Вильно в Троки (Тракай), но по дороге почувствовал себя плохо и даже упал с коня. В Троки его привезли совсем больного[142]. Там великий князь литовский и умер спустя 11 дней.
Рис. 11. Памятник великому князю литовскому Витовту (Витаускасу) в Каунасе. Скульптор Винцас Грибас, 1932, восстановлен в 1992. Изображен попирающим склоненные перед ним фигуры московита (слева), немца-тевтона (справа), татарина и поляка (с другой части монумента)
Преемником Витовта стал свояк Юрия Дмитриевича, Свидригайло (Болеслав) Ольгердович. Теперь поддержкой могущественной Литвы располагал не московский князь, а его дядя, считавший себя обделенным. Началась ли тогда война между дядей и племянником, как сообщается в Летописной повести 1472 года и Ермолинской летописи? Сомнительно. Детали очень совпадают с событиями 1425 года и, вероятно ошибочно, отнесены к событиям 1430/1431 годов. Тем не менее воспроизведем эту информацию. По сообщению летописцев,