Но там-то — юг, там люди к яркому свету — привычные. А здесь, в мягком освещении Руси Залесской, где и ярких-то красок нет, где всё спокойное, приглушённое… Это сияние — как чудо небесное!
То-то Даниил Заточник говорит о Боголюбове, как о символе счастья:
«Зане, господине, кому Боголюбиво, а мне горе лютое».
А поковырять? Это «счастье»… Мне ж интересно…
«…стены Боголюбовского детинца сложены в полубутовой технике из крупных блоков белого камня на известковом растворе с примесью древесного угля. Блоки обработаны несколько более грубо, чем стеновые камни домонгольских храмов Северо-Восточной Руси, но все равно достаточно „чисто“.
…сооружение белокаменных укреплений заняло три строительных сезона».
Мда… Шустро работали предки. И качественно. Восемь веков прошло, а не только археологам осталось — поковырять, но и туристам — посмотреть.
Надо Альфу рассказать. Насчёт «примеси древесного угля». Уголь у меня «реакторы» дают — путь попробуют. Фигня! Надо скорее на цемент переходить. Опять не так! Портланд делать — не потяну. Там такая энерговооружённость нужна! Роман-цемент? Глину с известью? Или с гипсом как-то замутить…?
Стоп. Прежде всего — надо вернуться. Отсюда. Живым.
Как у хоббита: «Туда и обратно». У меня — пока «туда». Не выйдешь, пока не войдёшь. Сделай шаг, Ванюша. Первый шаг «туда», чтобы была хоть надежда на «обратно».
Все на меня смотрят: у ворот между церковью и башенкой — стража стоит. Ну что, прото-турист Ванечка, понесли головушку плешивую под топор занесённый?
«Тут на милость не надейся —
Стиснуть зубы, да терпеть!
Сколь веревочка ни вейся —
Все равно совьёшься в плеть!».
«Це ще треба подивитися».
Терпёж — не мой конёк. Посему — расцепляем зубы:
– Господин десятник княжьей дружины, мне надлежит быть к господину светлому князю Суждальскому, Андрею свет Юрьевичу. Спешно. Я — Иван сын Акимов, Воевода Всеволжский. Он меня ждёт.
Ни слова неправды. Ждёт. Аж от злобы трусится. Я так предполагаю.
Согласно «Указу о высылке со ссылкой…» мне на Русь являться нельзя. Кроме как по призыву Суждальского князя Андрея Юрьевича. Призыв был? — Чувствую, что был. И — не простой, а — матерный. «Серденько моё так вещует».
Нет, гонцов, грамоток — не присылалось. Но это ж не единственно возможные способы передачи призывов! Как насчёт радиосвязи? Или — «мерцания светил»? У нас с Андреем — связь астральная. Или — ментальная? А может — эфирная? Как эфира нюхнул, так сразу и почувствовал. Призыв княжеский. Весенний-осенний, всесезонный-всепогодный. Как от военкома. И явился исключительно и незамедлительно прямо к источнику. Вопля призывного. Ментально-астрально-матерного. А не куда ещё, куда мне — нельзя. А ежели ошибся, ежели вы меня не звали, то… то «пробачьте, будь ласка». Сбой при передаче, ложное срабатывание. Позвольте откланяться и незамедлительно удалиться. К едрене фене. В смысле: к месту несения. И продолжению… несения, исполнения и пребывания.
Вот так бы стражники меня сразу к князю и пустили… Но — «с людьми жить — по волчьи выть». В смысле — иметь репутацию.
– О! Во! Ну них… Дык… «Княжья смерть»! Ну дела… И как же ты… эта вот?
– После. Сперва — пошли мальца к князю. А лучше — пусти-ка меня с ним вместе. Для — от долгого ожидания господина своего избавления.
Спутников моих пришлось на площади оставить, но самого — пустили за ворота.
Круто Андрей Юрьевич в своём дому обустроился.
Площадь в княжеском «бурге» вымощена каменными плитами с желобами-водостоками, на ней — восьмиколонный киворий над чашей.
По гречески — киворий, по мне — беседка. Специализированная — «кремлёвка» к Богородице. Она тут непрерывно приём ведёт. 24/7. Без выходных, праздничных и отпускных. В форме отдельно стоящего столпа, увенчанного «четырехликой капителью». Ею и в моё время можно полюбоваться в боголюбовской экспозиции Владимиро-Суздальского музея-заповедника.
На кой чёрт этой женщине четыре морды лица сделали? Ой, виноват! Врага рода человеческого помянул.
Но правда же! Не надо тут никакого Непала с брахманизмом! К чему нам в Боголюбово всякие… не-палки и не-пальцы? А то сразу начинают:
«Четырехликая рудракша является символом четырех Вед. Владелец этой рудракши никогда не потерпит поражения и будет твердым в своих словах; она нейтрализует склонность к лени и проблемы со снами (кошмары, бессонница и т. д.)… Отрубленная голова с четырьмя ликами, голова Брахмы, бога творения… Как атрибут в левой руке мудрости буддийских божеств символизирует развитие альтруизма через четыре безмерных — сострадание, любовь, сорадование и равность».
Не надо Марию Иоакимовну связывать с извращенцем и кровосмесителем Брахмой!
Причина четырёхликости проста. Матерь Божья — многостаночница. К ней прикладываются. Постоянно и многократно. Без отпусков для поправки здоровья и праздников по случаю взятия Бастилии. Что и объясняет плохую сохранность ликов, хоть и вырезанных из высококачественного камня, способного эффективно противостоять «обычному» выветриванию. Плохо сохранились все четыре лика — в течение нескольких столетий «прикладывались» со всех сторон. Я ж говорю: «станков» — много.
Залюбили люди православные Царицу Небесную. До полного истирания и потери человеческого вида. Ещё бы: по местной легенде ещё и в XIX веке верующие «грызли» этот каменный блок в целях исцеления от зубной боли.
Отгрызть нос у Богородицы, укусить Пресвятую Деву за щёчку… Есть в христианстве что-то от каннибализма с элементами эротических игр…
А за спиной у меня сама церковка. И как оно изнутри? Хоть от дверей глянуть.
Мне после «божьего поля» в Мологе — от церквей освобождение на 18 лет.
Посыльный косится — я шапку не снимаю, «лба не перекрестил».
Малой, сделай морду проще, я ещё с Киева помню, как мы с Днепра на гору лезли. Юлька с возчиком на всё подряд крестились, а мне пришлось лошадку на себе тащить. А то б затоптали да кнутами застегали.
Церковка — хороша. Храм четырехстолпный, трехапсидный, вытянут с запада на восток (длина — 13 м, ширина — 10). Сторона подкупольного квадрата — 4.5. Столпы — не крестчатые, а круглые. Одноглавый, как на Нерли стоит. Цоколь — с аттическим профилем. Базы колонн тоже украшены аттическим профилем и имеют угловые «рога-грифы» («когти»). Аналогичные «когти» встречаются в романских и готических храмах Западной Европы. Про масонов я уже…
Внутри — хоры. «Полати» называются. Оттуда не-православные гости Боголюбского могли «видеть истинное христианство и креститься». Что они с испугу и делали непрерывно: высота хоров больше 7 метров. Как здешние равнинные люди на высоту реагируют — я уже… Такой… высотный элемент прозелитизма князя Андрея.
Вышгородский священник Микула писал о роскошном убранстве храма: о золотых полах, окованных золотом порталах и дверях. Ну, типа — да. Только не золото — медь. Как, кстати, стоит и медная крыша на самом здании дворца. Не такая уж редкость на «Святой Руси» — во Вщиже Магог для своей жены — дочери Андрея, тоже терем с медной крышей построил.
Церковка — хороша. Невелика, соразмерна и изукрашена умно. Элегантна. И сам дворик у Андрея небольшой и весьма, по-аристократически, сдержанный. Церкви — «золото» медного типа, князю — белый «мрамор», известнякового состава. Чистенько, аккуратненько, без цыганщины. Размерчик скромненький: восемь соток — не больше. Советский огород с третью. У бояр в Новгороде — вдвое больше. А на что государю самого большого русского княжества — велик двор? Перед гостями хвастаться? — Так они, пока сюда доехали, про размер Андреев — уже всё поняли.
На Руси — «размер имеет значение». А вот какое именно значение он имеет…? — Возможны варианты.
От ворот по левой стороне, за церковью — служебные постройки.
Оп-па… А вот и нет. Снова Андрей не по-русски сделал.
В любом нормальном подворье — бОльшую часть территории занимают скоты, а не люди. Коровки, лошадки, овечки, птички… навоз, помёт, корма, сенцо… Так — везде. Но не здесь.
Двухэтажные строения, образующие большую часть стен детинца, сделаны каменными. Двор — мощён белым камнем. Места просто мало. И почти все службы — и скотские, и ремесленные — вынесены в город, за стены самого замка. Внутри — только необходимая прислуга, которая на белокаменный двор гадить точно не будет, малая охрана и склады. Тут ещё подземелья должны быть — рельеф способствует. Да и ломились же убийцы Боголюбского в какие-то винные погреба.
По правой стороне — сам белокаменный дворец. Ни на что на «Святой Руси» не похожий. И из-за каменных блоков, которые его слагают — как же они его зимой-то протапливают? — и из-за этажности. Обычный русский терем — трёхэтажный, с башенками, с внешними переходами, с закрытыми и открытыми галереями, разной высоты, с разнообразием фактуры и раскраски стен и крыши. А этот — просто ровный двухэтажный.
Красота! Больше скажу — лепота. И где-то даже — благорастворение.
Раннее утро, солнышко встаёт, белые стены — душу радуют, над медной крышей — будто огонь стоит, на белом каменном, уже согретом со всех сторон, дворе — тепло, ветерок от реки свежий, чуть с примесью ладана из церковки, дерьмом не несёт, девки теремные со слугой на высоком крыльце болтают, пересмеиваются… Хорошо. Живи и радуйся. А мне нынче с Боголюбским разговаривать… В такое славное утро… Может — и до смерти.
«Я коней напою, я куплет допою.
Хоть немного еще постою на краю…»
Как-то мне… торопиться не хочется.
А, фигня. «Перед смертью — не надышишься» — русское народное наблюдение. Многократно проверенное в нашем народе личным опытом.
«Ты об этом не жалей, не жалей, —