Фазан и Христина были парочкой из последнего класса восьмилетки. Фазан считался настоящим антихристом, а Христина, она была дочерью весьма набожного человека, который, в частности, вел все финансовые книги тогдашней епархии Жича. Можно сказать, земля и небо. Чей союз окутан туманной дымкой. Где-то вдалеке, у самой кромки повседневного горизонта. Именно как земля и небо — невозможно определить, кто кого поддерживает.
Сухопутные войска — это сила
Что касается Цаци Капитанки, то она была «профессионально ориентирована» на армию. За вознаграждение. Со скидкой для новобранцев. По полной стоимости для двух взводных и трех прапорщиков. Но один раз — и «в подарок» для одного ненормального капитана, которому и была обязана чем-то между своим званием и прозвищем.
Цаца Капитанка крайне ревниво относилась к Чиричевой из семьи медиков. Считала, что та отбивает у нее клиента. И умела изложить свое собственное видение военной доктрины: «Ха, военно-морской флот! Ничего особенного. Им белая форма важнее стоящей женщины. Боятся брюки на коленях испачкать. Сухопутные войска залегают в окопах, ползут по земле в любую погоду, проникают за линию фронта, занимают доты и дзоты, прицеливаются в мгновение ока и без промаха попадают в живое мясо... Уж я-то знаю! Сухопутные войска — это огромная масса! Они — ударная сила армии! А морячки — так, модели с подиума... Настоящий солдат — это покрытый пылью пехотинец!»
Джиджан, тот, что сидел рядом с ней, был кем-то вроде сводника, посредника между Цацей и «пользователями». Называя его на «вы», она игриво говорила: «Вы у меня хоть и гражданский, а все равно служите в Югославской народной армии».
Джиджан в этом качестве получал и все «бонусы», включая «отчисления» после каждого «тактического учения». Надо сказать, что он любил выглядеть «красиво», то есть уделял большое внимание своему костюму и целыми днями прогуливался по городу, следя за тем, какое впечатление производит на прохожих.
Еще один человек
Восемнадцатый ряд был последним. И тем не менее за ним находился еще один человек, которого с некоторой натяжкой тоже можно было бы отнести к публике. Швабич. Киномеханик. В нерабочее время холостяк. Он, как и остальные, «следил» за фильмом, правда, через одно из окошек своей комнатенки. Говорили, что Швабич с восемнадцати лет, то есть последние тридцать два года, выглядел так, словно собирался на пенсию. Был он невероятно медлителен. Казалось, что он давно уже куда-то пошел, а на самом деле еще и с места не стронулся. За исключением тех случаев, когда отправлялся посидеть со Славицей, кассиршей «Сутьески». Большую часть сеанса он именно у нее и проводил. Заигрывая с ней, попивая переслащенный кофе и переворачивая пустые чашечки. Фильмы он смотрел как придется. Тридцать метров из первой части, пятьдесят из второй, ну а если увлечется, то и все сто из третьей...
И даже несмотря на кофе Швабич знал об этом виде искусства почти всё. Мог назвать все до последнего имена, написанные самыми мелкими буквами, из тысяч заключительных титров. Утверждал, что в процессе создания фильма режиссер участвует меньше других. А для большей убедительности добавлял: «Монтаж гораздо важнее!»
За это, а еще и за то, что он нередко путал последовательность частей, его прозвали Швабомонтаж Он не сердился. Еще говорили, что он раздобыл на студии «Авала-фильм» списанный монтажный стол. И что у себя дома, для души (пользуясь ножницами и пинцетом, ацетоном и прессом для склеивания, складной лупой и тряпочкой для вытирания пленки, канцелярскими нарукавниками и хлопчатобумажными перчатками, а также специальными стойками, к которым крепятся кадры), крутясь на передвижном стуле на колесиках, целыми днями и ночами отрезая и соединяя отдельные кадры и даже беспощадно ампутированные куски самых разных фильмов, он создавал собственное, полнометражное, восьмичасовое творение, каких еще мир не видел. Во всяком случае, так говорили, а официально именно из-за Швабомонтажа хранящиеся в «Сутьеске» журналы с перечнем «списанных материальных средств» зафиксировали, что здесь пришло в негодность больше копий, чем во всей сети кинопроката целой Сербии. Прокатчики были в отчаянии. Каждая коробка с пленкой, попавшая в руки Швабича, становилась короче по крайней мере на пять-шесть метров.
«И? Что вы этим хотите сказать? Я безответственный?! Нет! Это естественная потеря! Предсказуемый ущерб! Если такое понятие существует в других профессиях, если это нормально для мясников, так почему в моем деле, в моем ремесле мне предъявляются претензии?» — защищался он.
Следует иметь в виду, что страсть Швабича требовала от него огромного терпения. Но, как уже говорилось, он никуда не спешил. Рассчитывал, что успеет все закончить до пенсии. А это означало, что над минутой кинофильма он мог работать приблизительно месяц. То есть целый день уходил на две секунды показа. А в других категориях, за один день он должен был в среднем смонтировать сорок восемь кадров.
Ни много ни мало. Но дело ведь не только в том, чтобы резать и клеить. Нужно было толково скомпоновать кадры из самых разных фильмов. А для этого требовалась система. Под свои задачи Швабич приспособил родительский дом. Сначала свою мансарду, а когда умерли отец и мать, до последнего вздоха не устававшие изумляться главному делу жизни их сына, он занял не только их спальню, но и гостиную и даже кухню. Он должен был точно знать, где и что у него лежит. Возможно, именно поэтому он так и не попросил руки кассирши Славицы.
Какая женщина смогла бы жить среди сотен больших и маленьких стеклянных банок от консервированных овощей и фруктов, каждая со своей наклейкой, причем цвет наклейки зависит от жанра фильма, частью которого когда-то являлось содержимое той или иной банки: черная означала исторический фильм, цвета хаки — военный, зеленая — комедию, красная — фильм о любви, желтая — мягкое порно и так далее.
Какая женщина смогла бы всю жизнь перешагивать и перепрыгивать через сотни и сотни стеклянных банок с разноцветными наклейками, на каждой из которых можно было прочитать еще и описание сцены, запечатленной на находившихся внутри кадрах: «Восход и заход солнца», «Верховая езда», «Листва», «Вода», «Облака», «Короткие поцелуи», «Продолжительные поцелуи», «Непринужденные улыбки», «Лица, крупный план», «Опоры мостов», «Герой смотрит на часы», «Панорамы городов», «Тени на стенах», «Прибытие судна», «Отплытие судна» и так далее.
Какая женщина смогла бы вытерпеть, что всю жизнь ей приходится путаться в чужих, разбросанных повсюду целлулоидных локонах, даже в целых косах из пленок самых разных фильмов?
В конце концов и Швабич не потерпел бы женщину, которая наверняка захотела бы все это привести в порядок и, конечно бы, все перепутала. А так он знал, что и где у него лежит. И при первой же необходимости безошибочно определял, какую банку открыть.
Не считая тех, кто заходил минут на десять
Вот, пожалуй, и всё. Около тридцати зрителей. В общей сложности. Не считая тех, кто заглядывал минут на десять.
Вроде Цале, он в нашем городе занимался перевозкой громоздких предметов на ручной тележке и иногда заходил в «Сутьеску» укрыться от дождя или дать отдых отекшим ногам.
Или поварих из ближайшей кухни довоенной гостиницы «Югославия», первый этаж которой был превращен в ресторан самообслуживания. Они обычно появлялись под покровом сумерек, устроив себе перерыв во время приготовления блюд из вечернего меню, пока у них там что-то варилось, тушилось и кипело в масле. Заходили они парами или тройками, прямо в белых фартуках, головы повязаны белыми косынками, в полумраке зала их можно было принять за медицинских сестер, которые явились сюда прямо с показательных учений по оказанию первой медицинской помощи в случае «авиаудара со стороны агрессора». В сущности, я только так и воспринимал бы их, если бы от этих вечно усталых женщин не пахло фасолью со свиными ножками, великолепной тушеной капустой с говядиной, луком, который для рагу по-сербски жарят до янтарного цвета, курицей в чесночном соусе, рагу по-деревенски, да кто теперь помнит все эти яства...
Но они не счет, они не были завсегдатаями «Сутьески». Они проводили перед экраном не больше четверти часа, обливаясь слезами над какой-нибудь особо трогательной любовной сценой... Поговаривали, что Швабич сообщал им, когда начнется тот или иной «коронный» эпизод, иначе невозможно объяснить, как им удавалось с точностью до минуты угадать нужный момент. Кроме того, подозревали, что механик оповещал поварих о «лучших» местах фильма с целью обмена материальными ценностями, потому что, как только на кухне освобождались стеклянные банки от маринованных огурцов и свеклы, от компотов, повидла и прочего, они тащили их Швабичу, для которого эта стеклотара была необходимой технической базой тщательной классификации кадров для создания произведения всей его жизни. Как бы там ни было, поварихи оставались в зале не дольше четверти часа, рыдая над чужой любовью, а потом одна из них, утерев белой кухонной тряпкой напрасные слезы, озабоченно шептала: «Девоньки, хватит носами хлюпать. Пора за работу. Нам не до развлечений. За работу, за работу. Не дай бог подгорит! Кто потом это есть будет... Ну, пошли!»
А уже в дверях кинозала они всегда благодарили старого билетера Симоновича и приглашали зайти в гости:
— Не стесняйтесь, приходите. Можете вечером, к концу смены. У нас, если любите, сегодня прекрасный рулет...
— Не смогу... Не уверен, что успею... — мрачно отвечал Симонович. — Вы не поверите, но здесь у меня очень много работы. Просто не представляете, чего только люди после себя не оставляют и сколько всего приходится приводить в порядок!
Демонстрация фильма
Тем временем фильм уже давно начался.
И без того пестрый звуковой ряд делают еще более разнообразным вплетающиеся в него:
Храп и причмокивание спящего Бодо.
Панический шепот Гаги: «Что он сказал? Драган, ну же, не пропускай слова! А этот что говорит?»
Импровизация Драгана, вполголоса, все более свободная, все более вдохновенная.
И реакция шокированного строгого господина Джорджевича.
Шуршание фантиков от конфет «Кики», лузганье семечек и плевки шелухой во все стороны, оттуда, где сидят те самые малолетние хулиганы, которых все, даже их собственные родители, не сговариваясь звали просто Ж. и 3.
«Мать моя, да я ему кровь пущу, этому придурку, я ему руку отчекрыжу!» — леденящая душу угроза Крле Рубанка в адрес товарища Абрамовича из первого ряда и его руки, закрывшей часть экрана, когда бывший партиец по привычке поднял ее, словно голосуя на собрании.
«Honores mutant mores, sed raro in meliores»[6] — или еще что-нибудь в этом роде, произнесенное на латыни мрачным «критиканствующим» Лазарем Л. Момировацем.
Все более учащенная, задыхающаяся имитация ритмического рисунка, производимая толстяком Негомиром, явно в расчете на внимание худенькой Невайды Элодии: «Струкуту-струкуту... тутула-тутула... ксс-псс!»
Вздохи чем-то напуганного Отто.
Хихиканье влюбленных и протяжные всхлипывания Чиричевой: «Оооо, я тону, тону, я больше не могу, тону!»
Циничный комментарий Цацы Капитанки: «Водоизмещение у тебя маловато, сестренка!»
Скрип рассохшихся кресел.
Потрескивание старой побелки на лепнине, украшавшей потолок зрительного зала.
Да. Хватит о людях. Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина. Символическое изображение Вселенной. С Солнцем точно по центру, с расходящимися во все стороны стилизованными лучами. С волшебной, с одного бока слегка обкусанной Луной. С произвольно размещенными планетами. Испещренная созвездиями обоих полушарий: Андромеда, Райская Птица, Возничий, Жертвенник, Большой и Малый Псы, Кассиопея, Циркуль, Гидра, Южный Крест, Лира, Столовая Гора, Орион, Павлин, Щит, Большая и Малая Медведицы, Дева и еще несколько галактик, туманностей и две или три кометы с огненными хвостами... Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина, выполненная рукой мастера, местами все еще ровная, как линия небесного свода, местами покрытая пузырьками от протечек и ощетинившаяся иголочками плесени, которая после стольких лет наконец проступила в некогда ровных углублениях гипсовых изгибов... Лепнина, выполненная рукой мастера, кое-где уже отвалившаяся, так что стали видны сломанные деревянные ребра и потемневшие, полусгнившие внутренности чрева кинотеатра...
Как уже говорилось, я не могу вспомнить, был ли тот фильм художественным, но одно помню точно: снимали его в Африке. О нем тогда много писали в газетах из-за сцены, в которой львы разрывали на куски человека, это вызвало бурную общественную полемику, прежде всего из-за антигуманной позиции съемочной группы, которая не пришла на помощь гибнущему у них на глазах несчастному, погнавшись за возможностью снять «единственные в своем роде кадры». Кроме того — и, вероятно, это был еще более дерзкий вызов «пуританам», из-за чего высказывались даже предложения подвергнуть фильм цензуре или по крайней мере запретить его показ несовершеннолетним, — лента содержала сцену очень редкого и для того времени невероятно подробно снятого ритуала оплодотворения земли. Абориген, в чем мать родила, с лицом, раскрашенным белой краской, и в определенном смысле не обиженный природой, выкапывал небольшое углубление в земле, ложился на него и имитировал половой акт, одаряя участок собственным семенем в надежде, что истощенная почва принесет богатый урожай и прокормит его...
В целом, повторяю, насколько я помню, фильм этот можно было бы условно назвать антропологическим: он изобиловал красочными этнографическими подробностями и натуралистическими сценами, из-за чего некоторые зрители во время сеанса демонстративно покидали зал. Первым, минут через пятнадцать после начала, ушел Ибрахим со своей семьей. Он просто встал, и за ним сразу последовали жена и Ясмина, еще до того, как раздалось его решительное «уходим!».
Еще кое-кто покинул зал чуть позже, ужасаясь и возмущаясь неприличными сценами. Хотя и после того, как с большим вниманием просмотрел их, как, например, Невайда Элодия. Которая, правда, из-за сдавленного горла ничего не сказала. Просто исчезла, прошуршав, как куропатка на краю поля.
Некоторые все ждали и ждали, а потом потеряли терпение, разочарованные отсутствием действия, стрельбы и погонь, одним словом, тем, что фильм совсем не увлекательный. Одновременно, хотя и не сговариваясь, ушли трое учащихся средней школы. Петрониевич, Ресавац и Станимирович.
Вечно мрачный билетер кинотеатра «Сутьеска», старик Симонович, был даже вынужден несколько раз отодвигать темно-синий занавес и открывать дверь. В прежние «золотые времена» он, может быть, стал бы отговаривать зрителей, может быть, стал бы их убеждать: «Подождите, подождите немного... Дальше будет гораздо лучше...» Но в новые времена у него не было охоты стараться. Зачем брать на себя ответственность? Пусть сами решают. Пусть сами, хоть в зале, хоть на улице, во всем разбираются.
И кто знает, как долго размышлял бы над этими вопросами вечно мрачный Симонович, если бы его не заставил очнуться голос Вейки, раздавшийся с его постоянного места жительства, то есть из благоустроенного плаща-болоньи: «Ну сколько можно? Туда-сюда, туда-сюда... Хватит уже! Уймитесь! Такой сквозняк устроили, спасу нет!»