— А можно было еще парочку вытащить, — с сожалением произнес старый навалоотбойщик.
За крепью трещало, ворочалось, содрогалось что-то огромное, равнодушное к людям. Федя напружинился и двинулся к стойкам, нырнул под старую кровлю — и в ту же секунду дохнуло изо всех окон землей.
— Куда?! — ахнул Люткин. — Сопляк!.. В гробину мать…
Сергей не отрываясь смотрел на землю, осевшую сверху и покрывшую собой плотно и навсегда деревянные подпорки, на копошившихся возле шахтеров, потом…
…на Федю, которого буквально вырвали из-под осевшей породы. Он стонал. Изо рта хлынула кровь, его понесли…
Сергея передернуло, он вытер лицо грязной рукой и опять передернулся от отвращения прикосновения руки.
Очищение и сон
А потом был душ — очищение. Грязь стекала с лица и тела, и не верилось, что когда-нибудь еще тело опять покроется грязью и угольной пылью.
А потом Сергей спал в красном уголке на собрании, и ему снились звуки, какие ребенок извлекает одним пальцем из пианино. Беспомощные и не укладывающиеся в мелодию звуки. Его разбудили аплодисменты. Он проснулся.
…И увидел вокруг себя незнакомые, объединенные общим одухотворенным выражением лица.
— Со Сталиным мы побеждали, побеждаем и будем побеждать, — сказал с трибуны Бухарев, и зал поднялся на ноги и аплодировал громче, и Сергею пришлось встать и тоже хлопать в такт со всеми.
Старые новости
Немчинов в новом костюме, дорогой шляпе шел к сараю.
— Сергей!..
Дверь сарая открылась, оттуда, не вставая с пола, выглянул мученный Пшеничный. От усталости и раздражения он не мог уже ни ходить, ни разваривать. Курил, трясущимися руками придерживая сигарету.
— У тебя видок! — засмеялся Немчинов, сел рядом. — А я — порядок! Лично с начальником шахты знаком. Одели по разнарядке. Денег даже дал на всякий случай, — вытащил из кармана и показал свернутую в пять раз сторублевку, — про Китай очень волнуется: «Не заманят ли империалисты в западню нашего Мао?» Я тебе газет натискал, чтоб в курсе. — Достал газеты. — В Москве строится станция метро «Смоленская». Создан атлантический союз НАТО. Во: Поддубный умер. Представляешь? Я в него в детстве играл, а он, оказывается, еще жил.
Сергей не слушал, посмотрел на часы:
— Пошли, — встал.
— Куда?.. А, да…
Они опять покрутились возле проволоки. Сергей падал с размаху, ожесточенно. Андрей вел себя аккуратнее: не хотелось пачкать костюм. Ничего не менялось.
— У Брэдбери, — сказал Сергей, — есть рассказ. Тоже двое попали в другое время. Когда шли, раздавили бабочку. А когда вернулись, все изменилось. Нарушилась причинно-следственная связь. Вернемся, а там болота, как батя обещал. Или просто… помойка.
— Какие тебе Брэдбери, — сказал Немчинов. — Тут родина. — Посмотрел еще, пожалел. — А ты на какой шахте?
Сергей помолчал, вспомнил:
— На «Пьяной». Там сегодня пацана раздавило. Идиоты: дерево у них на шахте дефицит.
Андрей свистнул.
— Что?
— Я же за нее и сидел! Восстанавливали наспех и вырабатывали, пока не рухнула. А мне же и срок. А я две докладные подавал. А я ее закрою завтра к чертовой матери! А тебя — на «Молодежную», хочешь? Заработать можно, и пресса вся там. Куда ты? Пошли погуляем? Воскресник посмотрим…
— В гробу! — крикнул Пшеничный, обернувшись, и побежал, чтобы не трогали, чтоб отвязались.
— Ладно, иди пока, поной. — Немчинов пошел вниз, туда, где сходился народ на воскресник…
…где стояли столы с расставленной едой, вокруг которых хлопотали девушки и старухи. Рассмотрел девушек, столы. Взял кусочек хлеба с салом, спросил у девушки, стоящей рядом, — это оказалась секретарша Тюкина:
— Такой красивый стол, а горчичку не принесли.
— А дома есть, — улыбнулась та.
Немчинов хотел было ответить, продолжить, «развить идею», но постеснялся. Качнул головой, положил хлеб обратно, пошел дальше, оглянувшись па секретаршу, которая смотрела и смотрела ему вслед.
— А, хрен с тобой, спорнем. — Бухарев выплюнул окурок. Треснул Люткина по ладони, пошел к своей новой «Победе», сел. — До того куста!..
Машина взревела и поехала. Разогналась по дороге…
…и на полном ходу въехала на крутой откос террикона, как раз до нужного куста, и, кувырнувшись, слетела обратно с грохотом и скрежетом.
Бухарева вытащили из машины, он крикнул довольный:
— Гони бутылку!
— Пошли!
Люткин сплюнул разочарованно, пошел с Бухаревым, не оглядываясь на «Победу», возле которой суетились, пытаясь поставить ее на колеса, болельщики.
Немчинов подумал немножко и пошел помогать. «Победу» перевернули, поставили.
Роза
Сергей шел мимо желтой горы песчаника.
За кустами вдруг быстро, стараясь остаться незамеченным, но с шумом, как лось сквозь чащу, прошел кто-то. Сергей оглянулся — кусты не шевелились. Он подумал и пошел туда. Роза, а это была она, рванулась вперед, но запуталась в ветках деревянной стойки, которую тащила на себе. Сергей подошел ближе, раздвинул кусты:
— А вот и Роза. Здравствуй, Роза.
Она молчала, настороженно и испуганно глядя на него. Он увидел стойку, сказал:
— Ай-яй-яй! Дерево на шахте дефицит, а Роза целую стойку домой тащит. А Федю сегодня за такую стойку раздавило. Дай, — взялся за стойку, вытащил ее, потом Розу. Она смотрела настороженно, ждала худшего. Он усмехнулся: — Где живешь-то?
«Там» — показала Роза головой вперед. Он пошел, оскользнулся, поехал боком по глине, прижимая к себе бревно. Роза прыснула.
— Ничего, — Сергей упрямо тащил стойку за собой, — чем хуже, тем лучше, есть такой кайф… Допрем.
Она пошла за ним, до конца еще не веря, что он — свой.
Гость
Они вошли во двор ее дома, где стоял слепой.
— Муж? — спросил Сергей, кивнув на слепого.
— Брат, — ответила Роза.
— Кто это? — Слепой повернул голову на звук голоса Пшеничного.
— Новенький, — ответила Роза, подошла к брату, тихо шепнула ему что-то про Пшеничного. Тот вытянул шею, сказал:
— А что та стойка… то ж на растопку, — улыбнулся, — не журись, казак. Сядем, выпьем горилки… Не журись!
Роза зажгла керосиновую лампу. Сергей и слепой сидели за столом у окна напротив друг друга.
— Ты издалека пришел? Дай руку. — Слепой ощупывал руку Сергея. — Так я и думал: ты не шахтер.
Роза поставила лампу на стол.
— Чего ты пристал к человеку? — вступилась Роза. — Давай мыться. — Сунула ему в руки кусок хозяйственного мыла. Мыло скользнуло…
…упало на глиняный пол, где лежал веник из чабреца. Роза вздохнула:
— Заснул? — И, подняв мыло, подвела брата к корыту. Он скинул брезентовую куртку, рубаху, наклонился, сложив кисти ковшиком. Роза полила ему.
— Войну не забыл? — спросил слепой.
— Нет.
— Ну и зря. — Слепой явно юродствовал, кривлялся, стараясь не говорить о главном и больном, что мучило его сейчас.
— Что в ней, в войне? Одно страдание…
— Сегодня немцев пленных в Германию обратно отправляли, так он на весь воскресник кричал, — сказала Роза.
Сергей понимающе кивнул.
— Дай мне песню, — сказал слепой, — чтобы я пел ее людям. Есть такая песня, чтоб не про войну?
И Сергей запел, заорал во всю глотку так…..что Роза вздрогнула.
Девушки пригожие тихой песней встретили…
И в забой отправился парень молодой…
Окошко в доме Розы погасло.
Мимо по улице пробежал кто-то, это был отец Сергея, встревоженный, задыхающийся от бега, поправляя расползающийся сверток.
Подарок
Сергей лежал на полу, на тряпье, постеленном ему, хмельной, закрыв глаза. В ушах у него опять зазвучали звуки пианино. Слышать их было невыносимо. Он открыл глаза.
Увидел Розу, которая сняла платье и осталась в одной рубашке.
— Роза! — позвал он шепотом.
Она вздрогнула, села на кровати, прикрывшись рубашкой.
— Посиди со мной, — попросил Сергей.
Она послушала, как ворочается в постели ее брат. Подошла к Сергею, присела неловко рядом. Он взял ее руку. Она сказала:
— Я никогда не крала… А что ж они ее кинули? Кассу сегодня ограбили, теперь когда деньги привезут?! А в прошлом месяце всю зарплату на займы забрали…
Сергей поцеловал ее руку, нежно, сладко, с едва сдерживаемым желанием обнять. Поцеловал еще, тронул грудь. Она дернулась, он отпустил, задержав руку в руке.
— Не буду, прости… Я устал… Я не буду! Посиди. Ты очень нежная.
Роза не ушла. Посидела: сидеть было неловко, но и ласка его была так неожиданна, что уходить тоже не хотелось.
— А правда Федьку жалко? — нашлась она. — А может, отходили?.. Навряд ли, конечно… А Тюкин вчера Сашу в трамвае поймал, сказал: «Категорически запрещаю петь! Военный человек, а поешь…» А Саша специально хочет, чтоб войну помнили.
Сергей приподнялся, накрыл ей ноги одеялом, чтоб не мерзла.
— Живем как мураши, — вдруг засмеялась Роза. — Присыплет, выберемся, опять копаемся… Как мураши!
Сергей подхватил смешок, обнял, отстранился сам, прежде чем она успела захотеть отстраниться.
Она опять помолчала, не зная, как быть, выскочила из-под одеяла, вернулась с трубкой, кисетом, показала.
На кисете бисером было вышито «70 лет».
— Трубку Саша сделал, а это — я. Из плюша.
Сергей взял трубку, кисет:
— Кому?
Роза стала серьезной, смотрела строго. Сергей сунул трубку в рот, хотел «схохмить», не схохмил, отдал обратно:
— Очень красиво.
Она отнесла подарки обратно, вернулась к нему и сама залезла под одеяло, села. Закрыла глаза, зашептала что-то про себя.
— Ты что, молишься? — спросил Сергей.
— Мама учила: если день был хороший, благодари… — И опять зашептала.
— Ты очень сексуальная, — сказал Сергей.
— Какая?
— Хорошая, значит, — опять коснулся груди. Она опять отпрянула, он сказал: — Не буду. Не уходи, не буду, правда, все.