Представившись, полковник вежливо попросил меня предъявить документы, после чего мы направились в приемную хозяина дома. Вокруг царила привычная военная обстановка: никаких признаков чего-то особенного, отличавшего это управление от многих других, хорошо мне знакомых.
Полковник вошел в кабинет и через секунду пригласил меня проследовать за ним. В небольшом кабинете с высоким потолком за столом сидел генерал лет пятидесяти. Лицо простое и открытое, но в нем угадывались воля, напористость и какая-то нарочитая хитринка.
Разговор пересказу не поддается. Начальник разведупра был чем-то похож на бравого вояку из нежно мною любимого фильма «Здравствуйте, я ваша тетя!». Так и казалось, что он сейчас воскликнет что-нибудь вроде: «Я старый солдат, мадам. Я не знаю слов любви». Правда, мадам в кабинете не было – были лишь генерал, неспешно потягивающий чаек из массивной кружки, подтянутый полковник и я.
Разговор был, что называется, по душам. Откуда я знаю Кента? Чем он так знаменит? В ответ на мои слова – искреннее удивление и простоватая улыбка. Только, когда раздавались телефонные звонки, губы генерала сжимались в узкую жесткую полоску, а короткие отрывистые фразы невольно давали понять, почему именно он, Александр Федотович Торошин[1], а не кто-то другой, стал хозяином этого кабинета.
Обстановка беседы была доброжелательной, внешне непринужденной и совершенно бестолковой. Понимая всю ее нелепость и никчемность, я испытывал чувство неловкости перед этим очень занятым человеком: он тратил на беседу ни о чем свое, быть может, важное время. Мы все понимали, что это формальность, все отбывали время и тяготились им.
Наконец генерал зачитал мне документ, в котором было немало диковин. В нем говорилось со ссылкой на Уставы Вооруженных Сил России, что я, не являясь командиром части, где служил офицер в отставке А. М. Гуревич, не имею права представлять его к правительственной награде.
– Боже, что за чушь, – мелькнуло у меня в сознании. – Какая неуклюжая отписка. Неужели «отписчики» в Главразведупре столь неповоротливы и бесталанны?
– Далее, – продолжал читать генерал, – материалы личного дела бывшего сотрудника органов военной разведки А. М. Гуревича не дают основания для представления его к званию Героя России...
И вдруг резкий вопрос в мою сторону:
– Вы верите в то, что это заключение Главного разведуправления правильно?
Вздрагиваю от неожиданно навалившейся резкости:
– Нет, не верю...
Минут через пятнадцать, уже в другом кабинете, меня попросили расписаться под протоколом только что завершившейся беседы.
Вскоре я вышел на улицу, поближе к свету, теплу и покою. Но покоя не было. Ощущение пустоты, как анестезия, спасало от душевной боли. Эта боль, горечь навалились позже, уже ночью, когда я ерзал под одеялом, пытаясь уснуть. Я мучился от чужой черствости, от собственного бессилия воздать по заслугам человеку, заступившемуся за меня и за миллионы таких, как я, еще за долгие годы до нашего рождения.
Вот тогда, в ту бессонную ночь, и появилось непреодолимое желание взяться за эту книгу.
С той поры прошло семь лет. Многое изменилось в моей жизни. Стал полковником запаса, написал много других работ, в том числе и по совершенно иным сюжетам. Но история Кента, как говорится, не отпускает. Не перестаю поражаться мужеству этого человека.
Он и сейчас юношеской любовью любит свою Россию, страну, бывшую к нему столь жестокой, и остающуюся безразличной к выдающемуся подвигу этого советского военного разведчика.
Глава I. ШПИОН В КВАДРАТНОЙ КЕПКЕ
Человек был и будет всегда
самым любопытным явлением
для человека.
Плохих разведчиков не бывает. Их не бывает, как не бывало в Древнем Риме плохих гладиаторов: на подготовку неперспективных просто не тратили время. Брали только лучших. Худшие из лучших вскоре погибали. Оставались хорошие, очень хорошие и выдающиеся. Последних было мало.
Работа разведчика не во всем сродни гладиаторской. И если в бою у гладиатора была главная цель – выжить, то у разведчиков все куда сложнее. Но и среди них были во все времена профессионалы разного уровня.
Разведчик, о котором пойдет речь в этой книге, без всяких натяжек относится к той немногочисленной категории, которую, как в авиации, именуют асами. Сейчас в обиходе новое слово – суперагент. Что ж, разведчика, о работе которого знали Гитлер и Сталин, которого лично допрашивал Мюллер и Абакумов, которому целые страницы своих знаменитых мемуаров посвятил сам Вальтер Шелленберг, можно назвать и так. А начиналось все очень просто...
25 октября (7 ноября) 1913 года в Харькове в семье провизора – владельца небольшой аптеки – родился долгожданный сын. Он был в семье поздним ребенком. Его отец Марк Осипович женился лет тридцати пяти. Сначала на свет появилась старшая сестра Анна, а уже спустя восемь лет – он, Анатолий.
Это была во многом обычная еврейская семья, каких много: тихая, дружная, сплоченная душевным единством, взаимным теплом и многолетней привычкой к труду. При советской власти, когда частная собственность стала делом обременительным, Марк Осипович сначала работал в отделе здравоохранения Южной железной дороги в должности фармацевта, а позже, уже в Ленинграде, стал работать провизором в аптеке на улице Пестеля, а потом на парфюмерной фабрике. Больше всего маленькому сыну запомнились не столько его натруженные руки, сколько запахи – ни с чем не сравнимая гамма запахов множества духов и одеколонов. Они были чем-то сродни радуге в представлении слепого: от отца пахло счастьем. И это было справедливо.
Когда в апреле 1918 года Харьков захватили германские войска, а позже, в 1919 году, деникинцы, отец, будучи человеком беспартийным, тем не менее помогал большевикам-подпольщикам. У них в доме была конспиративная квартира. Пытливый ум ребенка, может быть, подсознательно примечал азы конспирации и это, как ни удивительно, в будущем сослужило ему добрую службу.
Толина мама, Юлия Львовна, была тихой, очень доброжелательной женщиной. Имея фармацевтическое образование, она работала лаборанткой в аптеке. Дома она бывала мало, потому что много работала. Воспитанием сына занималась няня, старая набожная украинка. Она с детства приучала своего воспитанника к православной вере, и тот часто ходил вместе с ней в церковь, умело крестился, стоял на коленях, знал молитвы и искренне, хотя и по-детски верил в Бога. Родители – люди не религиозные – думали, что все это несерьезно и посмеивались над ним. Между тем эта вера, затаившись, жила в сердце Анатолия Марковича всегда, даже тогда, когда он был комсомольцем и, хоть и небольшим, но руководящим советским работником. Не говоря о духовной поддержке, вера в Бога, знание христианских обычаев, традиций, истории религии, помогли ему в последующие годы естественно вписаться в образ набожного католика, который был столь ему необходим как разведчику.
Известная, проверенная жизнью истина: революции всегда свершаются ради бедных, но именно они больше всех от нее и страдают.
Гуревичи жили очень скромно, порой бедно. Часто приходилось залезать в долги. Единственным и самым большим богатством семьи была человеческая порядочность, истинная российская интеллигентность. Это качество очень ценили все, кто их знал – от соседей по дому до крестьян, приезжавших еще с дореволюционной поры к Марку Осиповичу за лекарствами и нехитрыми медицинскими рекомендациями. Во время военной разрухи и голода такие добрые отношения неожиданно обернулись важной практической стороной: украинские крестьяне нередко выручали семью бывшего аптекаря продуктами, что помогло им выжить в тех нечеловеческих условиях. Когда в Харькове были белогвардейцы, в городе нередко затевались еврейские погромы. В такие моменты крестьяне или соседи прятали семью уважаемого аптекаря в своих домах.
Отец с детства приучал маленького Толю к скромности, не уставая повторять, что буква «я» в алфавите последняя. Сын хорошо усвоил эту истину, поскольку уважал отца и старался быть во многом на него похожим. От него он перенял и не по возрасту серьезное отношение ко всему окружающему. Даже в детские игры он играл серьезно и основательно. Любимым занятием, как и у всех мальчишек, была игра в войну. Часто к ним в дом заходил знакомый отца – рабочий, а позже – чекист по фамилии Судаков. Нередко, вынув из своего нагана патроны, он давал его поиграть Толе. Счастью не было предела. Он видел себя настоящим героем. Но со временем тяга к военной жизни сменялась другой: становясь взрослей, ему все больше хотелось быть учителем. В какой-то мере на этот выбор повлияла тайная влюбленность в свою школьную учительницу, но еще больше – пример отца. Он был педагогом по призванию.
Как-то раз одиннадцатилетний Толя взял из отцовской пачки «Северная пальмира» одну папиросу и вместе с приятелем, подражая взрослым, неумело ее выкурил. Реакция отца была неожиданной: он подарил сыну свой серебряный портсигар с золотой монограммой, доставшийся ему от Толиного деда, и сказал, что при необходимости Толя всегда может пользоваться его папиросами. Странная реакция на детскую шалость привела к тому, что сын начал курить лишь много лет спустя, уже работая на заводе.
Получив первую зарплату, Анатолий на радостях купил себе у нэпмана в Гостином дворе очень дорогие ботинки, истратив на них почти все деньги. Увидев ботинки, отец улыбнулся и сказал, что одобряет его выбор, но впредь было бы правильней отдавать деньги маме, в общий бюджет семьи, чтобы совместно решать, на что эти деньги тратить. В дальнейшем все было именно так.
По складу характера Анатолий был лидером. Это проявилось еще в детстве, когда его, восьмилетнего школьника, одноклассники избрали старостой класса. И это при том, что учился он не очень хорошо, хотя по гуманитарным дисциплинам опережал многих. Старостой класса он пробыл несколько лет – вплоть до переезда семьи в Ленинград. Обязанности старосты приучили к собранности, инициативе