Завтра нужно надеть блузку с длинными рукавами.
Я посмотрела на свое отражение: кожа бледная, глаза пустые. Наполнила ванну горячей водой, добавила ароматическую соль. Погружаясь в воду, почувствовала, как начинает жечь свежая ссадина. Но боль была почти желанной: что-то настоящее, что-то, что нельзя спрятать за улыбкой.
Я закрыла глаза. Мысли вернулись к сегодняшнему вечеру, к Татьяне. К ее вопросу о картинах.
Когда я в последний раз рисовала? Кажется, за месяц до рождения Ильи...
Я вспомнила, как Роман однажды похвалил мои работы. В самом начале, когда мы только познакомились. Он даже предложил устроить мне выставку. Но потом каждый раз находил недостатки в новых картинах. «Слишком простовато». «Не хватает глубины». «Ты же не думаешь, что это действительно талантливо?»
А потом, когда родился Илья, искусство как-то само собой отошло на второй план. Мольберт, краски, кисти - всё отправилось на чердак. «Временно», - сказала я себе тогда.
Временно. Шесть лет назад.
Я вытерла слезу, скатившуюся по щеке. Вода в ванне остывала, но я не спешила выходить. Здесь, за запертой дверью, было единственное место, где я могла позволить себе снять маску.
Из спальни донесся звук телевизора. Роман, вероятно, смотрел новости. Завтра он будет вести себя так, словно ничего не произошло. Возможно, подарит мне что-нибудь. Браслет или новые серьги, чтобы скрыть следы.
Я глубоко вздохнула, заставляя себя подняться. Машинально нанесла крем на запястье, скрывая синяк. Расчесала волосы, надела шелковую пижаму.
Он устал. Это был напряжённый день. Завтра всё будет хорошо.
Слова, которые я повторяла себе каждый раз. Слова, в которые давно перестала верить.
Я осторожно покинула своё временное убежище. В спальне было темно, лишь мерцал экран телевизора. Роман уже спал, или делал вид, что спит. Я неслышно скользнула к своей стороне кровати, бесшумно откинула одеяло.
— Ты слишком долго, — его голос прозвучал в темноте.
Я замерла.
— Прости, — прошептала я. — Я не хотела тебя будить.
Роман не ответил. Я осторожно легла, стараясь сохранять дистанцию между нашими телами, но при этом не показывать, что избегаю его. Искусство невидимых границ, которому я научилась за годы брака.
— Завтра повезу Илью на соревнования, — наконец произнёс муж. — Тебе не нужно ехать.
— Но я думала...
— Тебе. Не нужно. Ехать, — отчеканил он. — У тебя синяк на запястье. Не хочу лишних вопросов.
Моё сердце сжалось. Илья ждал этих соревнований по плаванию три месяца. Он каждый день спрашивал, придем ли мы оба.
— Хорошо, — выдохнула я, сглатывая комок в горле.
Роман повернулся ко мне, его рука легла на мою талию - собственнический жест, не нежность.
— Ты же понимаешь, что я делаю всё для нашей семьи, — произнес он тоном, которым обычно разговаривал с бизнес-партнерами. — Для тебя. Для Ильи.
— Да, — прошептала я.
— И это ты вынуждаешь меня... расстраиваться, — его рука скользнула выше, к моей шее. Не сжимая, просто обозначая возможность. — Когда ты ведешь себя... неподобающе.
— Я знаю, — еле слышно ответила я. — Прости меня.
Его пальцы на секунду сжались на моем горле — легко, предупреждающе, а затем он отвернулся, снова включив телевизор.
— Спи, — бросил он через плечо. — Утром поговорим.
Я лежала неподвижно, вслушиваясь в монотонный голос ведущего новостей. Я не закрывала глаз, боясь увидеть во сне лицо Татьяны с тем самым выражением жалости. Как будто бывшая однокурсница заглянула за фасад и увидела настоящую меня: ту, что давно научилась быть невидимой даже для самой себя.
Ради Ильи, — подумала я. —Всё ради него.
Эта её жалость заставила что-то глубоко внутри меня шевельнуться. Что-то, похожее на гнев. Такое крохотное, что его легко можно было и не заметить.
И все же оно было. Искра, которую я давно не чувствовала. Которую так долго заглушала, убеждая себя, что все правильно. Что так и должно быть.
Когда я потеряла себя?- вопрос возник внезапно, обжигая своей ясностью. Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз спорила с Романом? Когда в последний раз настаивала на своём или просто высказывала собственное мнение?
Перед внутренним взором снова встал образ Татьяны. Её глаза, в которых читался немой вопрос: «Что с тобой случилось?»
Когда-то давным-давно мы вместе спорили о современном искусстве, говорили о книгах, мечтали о путешествиях. Я была уверенной, с планами, с желаниями и мечтами.
А теперь? Роман так часто говорил за меня, что я разучилась говорить сама. Даже в собственной голове.
Телевизор всё ещё работал. Супруг смотрел экономические новости, делая вид, что не замечает меня. Я повернулась на бок, спиной к нему.
Я почти задремала, когда ощутила его руку на своем плече. Прикосновение было осторожным, почти нежным. Таким, каким оно часто бывало в начале нашего знакомства. До того, как всё изменилось. До того, как начался этот цикл: напряжение — вспышка — извинения — затишье.
— Лея, — прошептал Роман. — Не спишь?
— Нет, — ответила я тихо.
— Я знаю, что бываю резким, — его рука скользнула вниз, к моему запястью, где наливался синяк. — Просто я не выношу, когда ты выглядишь несчастной. Когда создаёшь впечатление... будто тебе плохо со мной.
Я молчала. Что я могла сказать? Что он сам делает меня несчастной? Что я боюсь его? Что каждый день думаю о том, как было бы, если бы я могла просто уйти?
Нет. Некоторые мысли нельзя произносить вслух. Не в этом доме.
— Завтра у меня важная встреча, — продолжил он, — по новому контракту. Если всё пройдет как надо, то в следующем году мы сможем провести лето в Ницце. Илье там понравится.
— Звучит замечательно, — я старалась, чтобы мой голос звучал искренне заинтересованно. — Илья так давно просил поехать на море.
— И ты сможешь... — он сделал паузу, — может быть, начать рисовать снова. Если хочешь.
Я повернулась к нему, удивлённая этими словами. Впервые за много месяцев он заговорил о моём увлечении не с язвительностью, а с неким подобием поддержки.
— Правда? — я не смогла скрыть надежду в голосе.
Он кивнул, проводя пальцем по моей щеке:
— Конечно. Если это сделает тебя счастливой. Я хочу, чтобы ты была счастлива, Лея.
И я почти поверила ему.
Почти.
Такое случалось и раньше: моменты просветления, когда Роман вдруг становился тем человеком, в которого я когда-то влюбилась. Когда он говорил правильные слова, делал правильные жесты.
А потом что-то происходило, и круг замыкался снова.
— Спасибо, — прошептала я, потому что он ждал ответа.
Роман притянул меня к себе, и я податливо прильнула к его груди, вдыхая знакомый запах дорогого одеколона. Физическая близость всегда была его способом завершить ссору, поставить точку, заявить свои права. И мне так было проще - подчиниться, чем сопротивляться. Проще здесь и сейчас.
Но в глубине души, там, где зародилась та крошечная искра, я знала: что-то изменилось. Во мне самой. Что-то треснуло, сломалось, освободилось.
Я только не знала, к добру это или к беде.
Утро встретило меня солнечным светом, пробивающимся сквозь щель в тяжелых шторах. Роман уже встал: я слышала, как он разговаривает по телефону в соседней комнате.
Я тоже поднялась. Механически умылась. На запястье отчётливо виднелся новый синяк.
Нужно надеть блузку с длинными рукавами.
Дверь вдруг распахнулась, и от неожиданности я вздрогнула. В спальню шагнул Роман, уверенным, широким шагом прошёл к прикроватной тумбочке и достал из неё маленькую бархатную коробочку:
— Это тебе.
Он открыл коробочку: внутри лежал тонкий серебряный браслет с мелкими бриллиантами. Элегантный, дорогой, идеально подходящий к моему стилю. Стилю, который он сам для меня выбрал.
— Примерь, — Роман взял меня за руку, ту самую, на которой был свежий синяк.
Я позволила ему надеть украшение, стараясь удерживать полагающееся выражение на лице. Холодный металл коснулся поврежденной кожи. Неприятно. Браслет был идеальной ширины, чтобы скрыть следы.
— Как будто создан для тебя, — произнес Роман с удовлетворением.
— Спасибо, — я выдавила улыбку. — Он прекрасен.
Сценарий, который повторялся десятки раз. Ссора, синяки, ювелирное украшение. Драгоценные кандалы, которыми он приковывал меня к себе, к этой жизни.
— Иди сюда, — Роман потянул меня к себе, и я поддалась, как всегда. Его объятия были знакомыми и чужими одновременно. Я закрыла глаза, представляя, что я где-то далеко. На берегу моря. Одна. Или с сыном. Только вдвоем.
— Ты самое ценное, что у меня есть, — прошептал Роман в мои волосы. — Я бы никогда не позволил никому забрать тебя у меня. Никогда.
И вот оно — не признание в любви, а заявление о собственности! Разница тонкая, почти неуловимая. Раньше я не замечала ее. Теперь же слышала в каждом слове.
Его рука скользнула под пижаму, и я вздрогнула, не от желания, а от воспоминания о боли, которую он так легко мог причинить. Но сегодня он был нежен. Или делал вид, что нежен. Как в самом начале.
— Лея, — его голос звучал почти умоляюще. — Посмотри на меня.
Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Темным, настойчивым. В такие моменты я почти могла поверить, что он действительно любит меня. Что всё остальное просто кошмар, дурной сон.
— Я люблю тебя, — сказал он, впервые за долгое время. — Ты же знаешь?
Я кивнула, не в силах произнести ответ. Когда-то я бы сказала это без колебаний. Когда-то я верила внас.
— Скажи это, — потребовал он, и в его голосе мелькнула знакомая сталь. — Скажи, что любишь меня.
— Я люблю тебя, — прошептала я, и эти слова, когда-то полные смысла, прозвучали пусто.
Но Роману этого было достаточно. Он улыбнулся, той улыбкой, которая почти никогда не достигала глаз. Уложил меня на постель, и я позволила ему. Как позволяла всегда. Моё тело реагировало на прикосновения — механически, привычно. Разум же был где-то далеко.