Это в юности, когда тебе двадцать, все не так страшно, кажется, что вся жизнь впереди. Ты юн и беззаботен, на твоих плечах нет груза ответственности. Ты волен жить так, как тебе захочется. В зрелости все намного сложнее.
Увиденное в школе, выбило твердую почву из-под ног. Теперь я словно бегу по воде и не знаю, в какой момент, провалюсь и не смогу выплыть.
- То есть сейчас тебе уже не важно? Ты перебесилась? Не могу в это поверить, - удивленно усмехается Эмир, и я слышу, как садиться на диван.
Кто бы сомневался. Это его привычное занятие.
- Что ж, это хорошо, значит, не будет никаких проблем. Я рад, что ты не раздуваешь из этого пустяка настоящую трагедию. Вот что значит Мудрая жена, - делает довольное заключение моей реакции.
Трагедию из пустяка? Да, он издевается надо мной!
Для него, что все произошедшее всего лишь пустяк?
Я даже дышать от злости начинаю через раз. Чувствую, как начинает гореть лицо, уши. Кровь приливает, она закипает, и словно лава течет по венам. С силой сжимаю перила лестницы, и не будь они металлическими, уверена, раскрошились бы в руках от того, насколько я зла такой постановкой вопроса.
Дыши, Снежана, дыши. Ему хочется вывести тебя из себя, поэтому он так говорит. Зачем, не знаю, но он явно не хочет останавливаться. Ему явно хочется продолжения этого кошмара. Нужно сдержаться. Просто взять себя в руки, подняться в комнату, собрать чемоданы и уйти.
Уверена, он не будет ждать здесь до самого вечера моего возвращения. У него есть дела в компании. По любому вернется туда. Ну сколько он просидит здесь? Полчаса, час, не больше. Так что я успею поехать за сыновьями в школу, забрать их оттуда и уехать.
Только уехать надо на такси. И не заказывать его, а словить случайное, чтобы было сложнее отследить, куда мы с детьми уедем. Это более рисково, ведь неизвестно, кого остановишь, но выбора нет.
- Куда собралась? Я тебя не отпускал, - едва делаю шаг наверх, Эмир повышает голос.
Слышу, как он делает шаг ко мне. Вот же паразит, впервые не разулся, зайдя в дом. Я ведь приучила его снимать обувь у входа, чтобы можно было босыми ногами везде ходить. Это как издевательство сейчас.
- От тебя подальше. Ты мне больше никто, поэтому куда хочу, туда и иду, - чуть повернув голову, не поворачиваясь до конца, отвечаю ему и делаю следующий шаг.
- Снежана, если ты поднимешься еще хоть на одну ступень, пока мы не поговорим, ты очень сильно пожалеешь.
Мы оба замираем, между нами повисла пауза, каждый о чем-то думает, что-то решает.
Что он может мне сделать? Вот что? Он уже изменил мне, разрушил нашу семью, возил нож сердце. Он заставил меня взлететь на небеса, а потом сбросил с высоты, оборвав крылья, и заставил разбиться о твердую землю. Страшнее этого уже ничего не будет.
- Ты уже заставил меня пожалеть. Что еще ты можешь сделать? Ничего такого, с чем я не могла бы справиться.
- Я могу сделать так, что тебя признают психически нездоровый, и ты никогда не увидишь детей. Этого хочешь? Этого добиваешься?
Я так и застываю на месте с поднятой ногой. Чувствую, как начинают дрожать руки, а потом и все тело. Он не посмеет этого сделать, верно?
Или посмеет?
Когда он хочет, когда он ставит перед собой цель, то уже не видит препятствий на пути к ее достижению. В этом весь он. Получается, действительно, решил скатиться до такого гнусного шантажа, лишь бы только удержать рядом? Это в каком тогда тихом отчаянье он должен быть, что делает это со мной?
- Зачем тебе это? Зачем ты это делаешь? - не выдерживаю, разворачиваюсь к нему и практически кричу.
- Я же сказал тебе, забудь о разводе. Мы, семья Снежана, ею и останемся, навсегда, как бы ты не сопротивлялась, - скрестив руки на груди, безапелляционным тоном заявляет муж.
- Но в семье не изменяют, семью не предают. Мы больше не семья, и тем более семья никогда не шантажирует, - обвиняю и тыкаю пальцем в него, потому что стоим поодаль и не так страшно хоть немного проявить характер.
Он усмехается, и от этого еще страшнее. Я не могу представить, на что способно его больное воображение.
- Снежка, Снежка, я это делаю для твоего же блага. Ты сейчас взвинчена, понимаю твое состояние, - усмехаюсь его словам.
Понимает? Да ни черта он не понимает. Мы по разные стороны баррикад. Его слова, как издевка, а мою выходку он проглатывает, словно даже не заметил, но я-то знаю, что это не так.
- Но, дорогая моя, будь благоразумна, успокойся, выдохни, спроси, что конкретно тебя волнует, я на все отвечу предельно честно. Мы все уладим и продолжим жить дальше, как и жили. К чему устраивать скандал на пустом месте? Я люблю тебя и никого больше, и это самое важное, разве нет?
Муж опускает руки и идет ко мне. Его глаза полны решимости. Сейчас мне точно с ним не справиться.
- Нет, Эмир, главное в семье - это любовь, верность и честность. Все три чувства вмести, а не одно на выбор. Любовь, возможно, есть. Верности нет. Честность, как оказалась с извращенными понятиями. Ты смеешь меня шантажировать, угрожаешь отнять детей. Не тебе подобное мне говорить. Не, я тебя предала!
На глаза наворачиваются слезы, голос срывается на крик. Я пытаюсь говорить спокойно, но у меня не выходит. Эмоции настолько переполняют, что их невозможно контролировать. Я не властна над ними.
- Да, Снежана, и буду дальше шантажировать, пока ты не успокоишься. Если ничего другое не может тебя образумить, я буду применять грязный шантаж, и ты меня не разжалобишь. Это все ради тебя. И честность у меня неизвращенная. Не забывайся.
Он нависает надо мной грозовой тучей, его дыхание обжигает лицо. Мы оба тяжело дышим, оба полны злости и решимости, но при этом, оба лишь сверлим друг друга взглядами, не решаемся на какие-то действия.
- Ты все равно ничего не докажешь. Я здорова, Эмир. Кто угодно это подтвердит. У тебя ничего не получится, - цежу сквозь зубы и, кажется, даже не моргаю в этот момент.
- Уверена? Мне кажется, многие вспомнят, что было восемь лет назад, и подтвердят, что не так уж ты здорова. Сейчас, может быть, да, но я ведь могу преподнести все так, что это было не временное явление, а скорее обострение. Поверь, если я захочу, попрошу Армада вывернуть все так, что тебя действительно признают психически нездоровой.
Господи, он и правда в отчаянье. Вижу по глазам. Он понимает, что я могу уйти и не может этого допустить.
- Этого хочешь? Этого добиваешься? Поверь, я в своем желании сохранить семью, пойду до конца. Вопрос в том, на что готовят ты ради того, чтобы уйти от меня.
- Господи, ты точно сошел с ума. Это даже не смешно, эмир. Ты хоть понимаешь, как твои попытки выглядят со стороны? Ты не уважаешь меня, тебе плевать на мое мнение. Ты хочешь удержать меня рядом с собой, как игрушку, к которой привык. Но зачем, подумай, зачем, если у тебя есть другая женщина, которая может дать тебе то чего не могу дать я? Если тебе с ней так хорошо, зачем удерживаешь, зачем? Просто будь счастлив с той, которая лучше меня.
Он упрямо мотает головой в явном желании подавить мою волю. Сейчас ему все равно, какие последствия будут у его поступка, ему главное добиться своего, и это меня пугает.
И брат его, все же один из лучших не только в нашей области, но и в стране. Этот адвокат способен так вывернуть наше прошлое, что мама не горюй, хотя на самом деле, там не было ничего такого ужасного.
Но разве при правильной подаче кто-то будет слушать меня, разве кто-то захочет копать поглубже и докапываться до истины? Нет, всем будет достаточно того, что они услышат, и совершенно не важно, что тем самым, своим безразличием, могут сломать жизнь сразу нескольким людям.
Восемь лет назад, из-за врачебной ошибки, я потеряла ребенка во время родов. Узист просмотрел двойное обвитие пуповиной.
Господи, как же больно об этом вспоминать. Даже в мыслях тот год причиняет мне боль. Я закрыла тот период жизни для себя на все замки, и несмотря на то, что мне помогли вырваться из пучины боли и отчаянья, все равно не хочу вспоминать, что происходило тогда.
Наш сын решил родиться ножками вперед. Казалось бы, не так уж и страшно, это ведь не такая страшная аномалия, я и сама родилась ножками вперед. Но из-за того, что шея была обита два раза пуповиной, при естественных родах ребенок погиб.
Я до сих пор. Не поняла, почему его не спасли, почему проглядели, почему не сделали кесарево. Да, мне сказали, что надо отпустить эту ситуацию, ведь она отравляет мне жизнь и в ней нет моей вины, но смириться было сложно, принятие казалось невозможным.
Но в какой-то момент я все же отпустила это, устала страдать. Когда поняла, что в этом действительно не было моей вины, это не зависело от меня, тогда удалось сделать первый шаг вперед. На словах можно долго себя утешать, а по-настоящему принять сложно.
Только, несмотря на то, что я все это знаю, принимаю и отпустила, мне не легче даже сейчас.
Путь к себе был долгим. На пути к нему, я успела скатиться в депрессию. Меня наблюдали врачи, я принимала антидепрессанты. Да, все это было без постановки на учет, без введения карты, которая хранилась бы в медучреждении. Но это было. И сейчас хранится дома.
Не могу поверить, что он готов достать эти документы и угрожать мне ими.
Вот скажите мне, кто захочет узнавать, почему я впала в депрессию? Кто захочет понять меня? Ведь у меня на тот момент уже было двое детей, ради которых стоило жить. Армад может представить все так, что люди будут думать, что я просто с жиру бесилась, и ни с чего впала в такое состояние.
Он не будет вдаваться в подробности и рассказывать причины. Он припомнит то, что я практически не уделяла время семье. То, что не ходила в школу на собрания, на утренниках детей не была активной мамочкой. Я скорее хандрила, нежели улыбалась.
Да даже если он расскажет первопричину, сразу ведь выставит Эмира очень положительным. Я ничего не смогу сказать против, потому что муж действительно тогда меня сильно поддерживал, заботился о детях, старался баловать меня, вытянуть из этого состояния.